Она наконец подошла к двери дома Бардо, достала руку из кармана и сделала глубокий вдох. Собралась с духом, призвав на помощь всю свою храбрость, и распахнула дверь, над которой сразу залился звоном маленький латунный колокольчик.
Это был тот самый перекресток в районе текстильных фабрик и магазинов, ошибиться Анна не могла – она проверила по карте тысячу раз. Но главной подсказкой был стрекот швейных машинок, доносившийся из переулка. Текстильные фабрики снова заработали в Париже, после того как долгие годы их витрины и двери были заколочены досками. Анна скользила взглядом по номерам на квадратных синих табличках, висевших на каждом здании: 32, 34, 36. Вот он.
Какое-то время девушка стояла за углом, глядя на вход в домишко, уютно устроившийся среди солидных магазинов и предприятий. Вывеска гласила, что здесь располагается обивочная мастерская и делают ремонт швейных машинок. Анна узнала тот же шрифт, что красовался на боку старого грузовичка, в кабине которого она проехала столько километров по дорогам Франции. При виде этих знакомых букв на заведении, где работал Коррадо, она почувствовала, как сердце пустилось вскачь. Сколько долгих часов они с Коррадо вместе провели в кабине? Сколько было разговоров по душам, когда она доверяла ему свои страхи и надежды, делилась самым сокровенным, тем, о чем никогда никому другому не рассказывала?
Анна медлила за углом, собираясь с духом. Гулко сглотнула от волнения. Может, Коррадо там больше нет? Что, если он уехал или его увезли? Анна общалась с ним меньше года, а прошло с тех пор уже полдесятка лет. За это время Коррадо мог жениться, обзавестись детьми. Анна прижала ладонь к губам, будто до сих пор ощущала на них его поцелуй. Пять лет минуло. Она стала совсем другим человеком. А Коррадо? Изменился ли он до неузнаваемости в сумятице войны?
Наконец, призвав на помощь всю свою храбрость, Анна зашагала к мастерским. Но подойдя ближе, она увидела проржавевшие металлические жалюзи на витрине потрепанного фасада. Обивочная и ремонтная мастерские давно пустовали. Железные ставни надежно защищали первый этаж от воров и солнечных лучей. Выше, там, где окна должны были приветливо сиять теплым желтоватым светом, громоздились баррикады из досок и мешков с песком. Здание было похоже на человека с помертвевшими глазами. Ветер гонял у входа скомканный газетный лист и подбросил его к ногам Анны.
«LE JOUR EST ARRIVÉ» – гласил заголовок. «ДЕНЬ НАСТАЛ».
«PARIS BRISE SES CHAÎNES». «ПАРИЖ СБРАСЫВАЕТ ОКОВЫ».
«Да, – подумала Анна. – Оковы сброшены».
Несколько мгновений она наблюдала, как лист выписывает круги, порхая над тротуаром. Потом дверь соседнего магазинчика открылась, и на пороге появился мужчина в белом фартуке с метлой в руках.
– Месье! – окликнула его Анна. – Простите, вы не знаете, где сейчас Коррадо? – Она махнула рукой в сторону проржавевших металлических ставней. – Я о молодом человеке, который здесь работал.
Хозяин магазина перестал подметать и, опершись на ручку метлы, смерил девушку взглядом с головы до ног.
– Тот итальянец, что ли? – Он пожал плечами. – Я слышал, он вернулся в Италию с семьей. Хорошо же это – возвращаться домой, да, мадемуазель?
Анна развернулась и побрела к главной улице, не замечая, как открываются кафе и бутики, как проснувшиеся парижане распахивают ставни и, вырядившись в лучшую одежду, выходят на улицы, залитые лучами утреннего солнца. По пути она думала об одном – представляла себе Коррадо в окружении его флорентийской родни. И надеялась, что он обрел счастье, решив продолжить дело предков, нашел себе место в жизни.
Потом Анна свернула на север, к своему дому, где ее ждали Марсель и Кики. Она обещала матери и брату устроить семейный обед.
«Да, – подумала Анна. – Хорошо возвращаться домой».
Руки у меня отказывают, слабеют, поэтому мои мальчишки хотят, чтобы я составил завещание. Мне эта мысль, конечно же, претит. А кому такое понравится? Изложить свою последнюю волю – все равно что смириться со скорым концом.
Салаи наблюдает, как я выбираю в шкатулке новое перо и пытаюсь приладить к нему наконечник для письма одной действующей рукой. Он унаследует изрядную долю моего имущества и знает об этом. Но я уверен, что его главная забота вовсе не в том. Оба ученика пекутся в первую очередь о моем благе. Салаи и Мельци преданны мне беззаветно.
Я словно ставлю подпись на собственном свидетельстве о смерти. Как будто оставляю свое имя на могильной плите, и мне это не очень-то хорошо удается, ибо правая рука моя совсем онемела еще до нашего прибытия в Амбуаз. Теперь мне приходится полагаться только на левую и скрывать от чужих взглядов перекрученный комок из мускулов и сухожилий, в который превратилась правая. Но и тут, как и во многих моих начинаниях на жизненном пути, меня поджидает неудача – похоже, об отсохшей руке мастера Леонардо знает уже весь мир.
