В другом конце пустой галереи Пьер оживленно обсуждал с Кики картину, на которой были изображены нимфа и сатир. Анна улыбнулась, глядя на пожилого охранника, который был одет все в ту же поношенную форменную куртку, но щеголевато опирался на новую тросточку. Ее мать – сухопарая морщинистая дама в платье с обтрепавшейся бахромой – была увлечена разговором. Как и Пьер, она пережила эту войну. Анна покачала головой и снова улыбнулась. Они казались забавной парой.
– Готовы?
Девушка обернулась к подошедшей Люси. Та вместе с Андре, Фредерикой, другими музейными работниками и их родственниками обходила Лувр, прежде чем впустить посетителей, – это был своего рода предварительный закрытый показ. В галерее Дарю, большом зале на первом этаже, отведенном для античных статуй, кураторы вывесили «Мону Лизу» на красном бархате и поставили металлическое ограждение, чтобы публика не подходила слишком близко.
Андре стоял рядом с женой, его лицо сияло. Он взглянул в окно на собравшуюся у музея толпу:
– Это место – сердце Парижа, а Париж – сердце Франции. Без Лувра мы бы осиротели.
– Я чувствовала себя сиротой, – призналась Анна. Ее вдруг снова охватил восторженный трепет от того, что произведения искусства, которые столько лет провели вдали от Лувра, вернулись. Сейчас трудно было поверить, сколько невероятных усилий пришлось приложить музейным работникам, чтобы спасти даже самые скромные экспонаты, а особенно непостижимым казалось то, что она тоже внесла в дело их спасения свою малую лепту. – Все это время картины были с нами, но здесь они наконец-то у себя дома.
Люси взглянула на Анну:
– Большинство из нас, из тех, кто вывозил коллекцию из Лувра, занимали в музее руководящие должности и прослужили там много лет. Но ты была совсем юной, недавней студенткой, и все равно решила поехать с нами. – Она пожала девушке руку. – Не жалеешь о своем решении?
Анна некоторое время молчала, вспоминая об одиноких днях в Лувиньи, о моли на бархате в ящике с «Моной Лизой», о холодных глазах немецких солдат, о бегстве из Монтобана, о взрыве гранаты, об осколках, застрявших в руке. И о поцелуе Коррадо, навсегда оставшемся в сердце. Это было ее прошлое. Она окинула взглядом зал и увидела свое настоящее: Марсель, повзрослевший, возмужавший, закаленный в боях, стоял рядом с Шопен – прекрасной Сарой, уже не героиней Сопротивления, а лучшей половиной ее брата, крепко державшей его за руку. Кики весело улыбалась, обмахиваясь рукой в перчатке. Все вместе они смотрели на флорентийскую синьору в черном платье.
– Нет, – ответила Анна. – Другого решения я принять не могла.
Двери в конце галереи распахнулись, и вошел Рене, охваченный радостным волнением. На его щеки вернулся румянец, походка обрела уверенность, достойную героя.
– Пора! – сообщил он.
Все собрались у небольшой картины, висевшей непритязательно на фоне красного бархата. Издалека казалось, она теряется рядом с грандиозным и величественным полотном «Брак в Кане Галилейской». Но едва Анна подошла ближе и взглянула на нее, все вокруг перестало существовать – осталась лишь темноглазая женщина, которая улыбалась миру, и ее улыбка была преисполнена тайны.
Здесь и правда была тайна – секрет, передающийся от сердца художника к сердцу того, кто пытается постичь красоту и чувствует, что от этого внутри него что-то меняется; искра, сокровенная и незримая, загорающаяся в душе тех избранных, кому выпадает честь увидеть нечто уникальное, неповторимое. Анна исколесила Францию вдоль и поперек, чтобы спасти шедевр Леонардо, и она поступила бы так снова.
– Это, между прочим, моя дочь! – услышала Анна голос Кики, откровенничавшей с кем-то из охранников. – Подумать только, всегда была такой благоразумной тихоней, а потом вдруг…
Дальнейшие слова разобрать не удалось – одновременно открылись все двери, и в Лувр устремились парижане. Голоса и топот тысячи людей по галереям наполнили здание. Величественная Ника Самофракийская, раскинув крылья, приветствовала их спустя шесть долгих лет.
Анна посмотрела туда, где Кики, Марсель и Сара любовались флорентийской синьорой, которая улыбалась им так, будто всегда знала, что все закончится хорошо. Анна подошла к ним и обняла брата за плечи.
– Ну, ты готов? – спросила она. – Сейчас сюда ворвется весь Париж.
– Конечно, готов, – отозвался он. – Все хотят повидаться с нашей синьорой.
Они стояли бок о бок и слушали приближающиеся шаги огромной толпы, похожие на шум прибоя.
Я ощущала особое душевное родство с Анной и ее «Моной Лизой», когда писала эту книгу. Видите ли, в тот период моя привычная жизнь тоже внезапно перевернулась.
