Кай лишь удивленно приподнял брови. Для него Энрико был не деловым человеком, а чудаком, который рано или поздно непременно оступится. На каждом углу хватало людей, которые буквально нюхом чуяли, где и кого можно облапошить, а Энрико великолепно подходил для этого. Но он ничего не сказал. Здесь все будет хорошо. Он это чувствовал.
Энрико подписался первым. Необычно медленно, вытянутыми ровными буквами. Он буквально рисовал свою фамилию, и у Анны сложилось впечатление, что ему в жизни приходилось не так часто подписываться, и это показалось ей странным. Как менеджер нефтяного концерна он, пожалуй, каждый день не меньше десятка раз должен был ставить свою подпись.
Она взглянула на подписанный лист и удивилась.
— Вас зовут Альфред?
— Да, к сожалению, — улыбнулся Энрико. — Но только официально. Только если мне надо что-то подписывать. А вообще-то я Энрико. С этим именем я чувствую себя лучше.
Анна кивнула. Она знала очень мало людей, которые были довольны тем, как их зовут. Феликсу его имя нравилось. Он был в восторге от своего имени с тех пор, как бабушка рассказала ему, что «Феликс» означает «счастливый». А он был счастливым…
Все трое поставили свои подписи и пошли на стоянку. Сумку Анна взяла с собой, а Энрико не только оставил посуду на столе под орехом, но и дверь открытой настежь. Он сказал, что в доме нет ничего важного, из-за чего он должен обязательно запирать дверь. А если кому-то что-то нужно украсть (он сказал «взять с собой»), то пусть себе берет. Значит, тому нужнее, и он надеется, это доставит ему радость.
Кай бросил на Анну взгляд, говорящий «ну-вот-видишь-у-него-не-все-дома», и Анна улыбнулась. Все трое сели в джип Кая и отправились. В направлении Сан Винченти.
Кай показал Энрико Каза Мериа, руину вблизи Сан Винченти. Он объяснил, что два года назад там жила старая Джульетта, которую все в селе звали ведьмой, — Джульетта ла стрега. Она жила там с одной сумасшедшей, которая ухаживала за ней, а после ее смерти подожгла дом. За прошедшее время остатки стен основательно заросли ежевикой, но у Энрико был наметанный взгляд и он сразу видел, что можно сделать из дома, а что нельзя. Потолок большей частью обвалился, обугленные балки лежали на шатких камнях, а частью обломились и торчали вверх. Анне стало любопытно, и она попыталась пробраться в нижние комнаты, но у нее не хватило фантазии увидеть в обугленных развалинах чудесный дом. Кроме того, она расцарапала в зарослях травы ноги и оставила свои попытки. Она уселась на лугу и наблюдала за мужчинами, которые осматривали каждый угол. По лодыжке Энрико текла кровь, но он, казалось, ничего не замечал и это ему нисколько не мешало. Кай проявлял сдержанность и говорил мало, признавая авторитет Энрико как специалиста по руинам.
Анна осмотрелась. Странно, но здесь она чувствовала себя еще в большем одиночестве, чем в долине, поскольку дом стоял на открытом месте и вокруг не было гор, которые защищали бы его. Правда, отсюда был виден Сан Винченти, но до него, как прикинула Анна, пешком было минут сорок-пятьдесят. Нет, здесь ей не нравилось. Валле Короната была ей в тысячу раз милее.
Через три четверти часа они осмотрели все.
— О’кей, — сказал Энрико, — теперь переговори с Фиаммой. Я куплю это, но заплачу не больше тридцати тысяч.
— А если община захочет тридцать пять? — Кай понятия не имел, сколько могла бы стоить эта руина, это был лишь пробный шар, чтобы оценить Энрико.
— Тогда я не возьму.
Кай вздохнул вслух и выругался про себя. Вечно эта проклятая борьба принципов. Предстояла тяжелая работа — вести переговоры с Фиаммой. С ее мужем, бургомистром, было проще. Тот был мягким и добродушным, а после двух бутылок кьянти — согласным на все, но Фиамма во всем Вальдарно имела репутацию дамы, об которую можно было сломать все зубы. И она вела переговоры. Во всяком случае, когда речь шла о деньгах.
Анна сказала Каю, что останется на Валле Коронате еще на два-три дня, и он посмотрел на нее с выражением «ну-тебе-лучше-знать», которое у него всегда было наготове, потому что при его профессии приходилось часто его использовать. Он пообещал решить вопрос с Фиаммой как можно быстрее и умчался.
Был теплый день. Лаванда перед дверью ванной пахла так сильно, что Анна чувствовала ее запах даже под ореховым деревом. Лаванда, розмарин, шалфей… Все пышно цвело, трещали цикады, и у Анны появилось ощущение, что она впервые в жизни делает все правильно.
Энрико уже полтора часа был в доме и медитировал, когда Альдо, работник с оливковых рощ в Дуддове, притарахтел на своем велосипеде с моторчиком и остановился прямо перед дверью кухни. Энрико выглянул сверху, из окна своей спальни. Альдо улыбнулся во весь беззубый рот, а Энрико сказал:
— Buonasera, Aldo. Perché sei venuto? Ch’è successo?[41]
Энрико был вежливым, но не слишком приветливым, потому что терпеть не мог, когда его заставали врасплох. Того, что он сам, и никто другой, был виноват в том, что к нему нельзя было дозвониться по телефону, он, казалось, просто не понимал.
