Она готовила еду в таком же количестве, как и раньше, но эти горы невозможно было одолеть, потому что Феликса с ними больше не было, а сама она почти ничего не ела. Гаральд никогда не жаловался. Он приходил с работы, разогревал часть еды и ел одно и то же блюдо четыре-пять дней подряд. Безропотно. Наверное, он так же мало, как и она, замечал, что ест. После обеда он укладывался на кушетку, складывал руки на животе, закрывал глаза и лежал неподвижно. По нему не было видно, спал ли он, думал или умер.
В три часа он отправлялся осматривать пациентов на дому, а в четыре тридцать снова был в своем кабинете. Если случалось что-то непредвиденное, то он, бывало, приходил позже. Пациенты относились к этому с пониманием, потому что умели ценить те, что им не приходилось тащиться к нему с температурой под сорок.
Вечером почти всегда Гаральд уходил. Для него невыносимо было оставаться дома. Молчание сводило его с ума. Анна не спрашивала его, куда он уходит и когда вернется, ее это просто не интересовало. К нему всегда можно было дозвониться. Как пациентам, так и Анне. Но она не звонила никогда. Однажды она поймала себя на том, что уже забыла его номер телефона. Ей было стыдно, что пришлось рыться в записной книжке, когда соседка попросила номер Гаральда, потому что у ее мужа разболелся живот.
По воскресеньям они регулярно посещали родителей Анны в Гамбурге, у которых был дом вблизи аэропорта. Анна сходила с ума оттого, что разговор каждые две минуты прерывался ревом двигателей взлетающих или приземляющихся самолетов, а чашки на столе звенели и плясали на блюдцах, но ее родители не слышали этого гула. Не потому что они оглохли — просто они настолько к нему привыкли, что даже не замечали. Наверное, человек привыкает ко всему. Эта мысль утешала.
Это послеобеденное время по воскресеньям было трудно выносить. Снова и снова разговор неизбежно возвращался к Феликсу, хотя Гаральд и Анна старались избежать этого и умело переводили в другое русло любую тему, которая могла этого коснуться. Но матери Анны всегда удавалось разразиться слезами, и она задавала одни и те же вопросы, на которые никто не мог ответить. В большинстве случаев это продолжалось полчаса. Пока мать всхлипывала, отец брал в руки иллюстрированный журнал и перелистывал его. Его рот превращался в узкую четкую полоску, губы исчезали. Между ними невозможно было бы просунуть почтовую марку. Гаральд не отрываясь смотрел на скатерть и помешивал свой кофе, хотя в нем не было сахара. Он размешивал кофе минут двадцать или больше. Пока мать не переставала плакать.
Мать Анны могла плакать, Анна — нет. Она могла утешиться куском вишневого пирога, Анна — нет.
У нее не было никого, с кем она могла бы поговорить, но ей и не хотелось, чтобы такой человек был. Это было как с землетрясением: на протяжении недели об этом говорят по телевизору, все сочувствуют и соболезнуют, потом катастрофа забывается, хотя потерпевшие еще годами будут мучиться от ее последствий. Так есть и так, наверное, будет всегда, потому что каждое страдание действует на нервы посторонним, если они снова и снова о нем слышат. Этого не выдержит ни один человек. И через время сочувствие превращается в отторжение и агрессию. Ни один друг и ни одна подруга не выдержали бы, если бы она месяцами говорила о Феликсе. Поэтому она даже не пыталась этого делать и оставалась наедине со своими мыслями. Она всегда радовалась минутам перед сном, когда в мыслях была вместе с Феликсом и никто ей не мешал. И каждый раз она молилась, чтобы к ней пришел сон, в котором сын был бы с ней.
Был зимний вечер в конце января. Суббота. Точную дату она забыла. Было ужасно холодно, потому что дул сильный ветер. Буря завывала вокруг дома, старый каштан перед окном кухни подозрительно скрипел, и Анна боялась, что дерево упадет на крышу. Собственно, это ей было все равно, но каштан с почти стопроцентной вероятностью разбил бы окно в детской, а этого она бы не вынесла. Ей было страшно даже представить, что ночью ледяной ветер будет гулять по комнате Феликса и свистеть над его кроватью.
Анна сидела в своей комнате за компьютером, бесцельно блуждала по Интернету, а потом решила пойти вниз и посмотреть телевизор, пока не отключилось электричество.
