Анна не верила своим ушам. Она ожидала всего, но только не этих слов. Гаральд чуть ли не мурлыкал.
— Подожди, пока я куплю дом. Пока выселятся Энрико и Карла. Потом мы сможем делать здесь все, что захотим, и ты мне определенно будешь нужен.
— Я, вообще-то, хотел приехать не только в качестве грузчика мебели. — Похоже, у него была легкая простуда.
— Я не это имела в виду.
Правда, она хоть чуть-чуть, но все-таки подумала об этом. И Гаральд это знал. Было прекрасно, когда рядом кто-то, кто быстро и без проблем может разместить светильники, заменить газовые баллоны и повесить полки. Но главное, чтобы Гаральд не явился сюда и не попытался отговорить ее от покупки дома. Она хотела, чтобы он приехал, когда все будет решено и ничего уже нельзя будет изменить.
— Тогда скажешь, когда будет пора. Если к тому времени не накатит волна летнего гриппа, я приеду.
— Очень мило с твоей стороны.
Они замолчали. Неловкость с обеих сторон была явной, и Анна закончила разговор. Говорить больше было не о чем.
Анна медленно шла назад к дому, и невольно в ее памяти всплыла история с Памелой, хотя сейчас она считала ее смешной, а свою тогдашнюю реакцию — детской и чрезмерной. Сегодня она, конечно, не стала бы топить саксофон в аквариуме. Сегодня она села бы за свой туалетный столик, уделила бы достаточно времени тому, чтобы тщательно нанести макияж, накрасила бы губы помадой, которая никогда не нравилась Гаральду, и отправилась бы на поиски Как ты со мной, так и я с тобой… Ты даже не представляешь, как это больно…
Тогда, в том проклятом году, десять лет назад, она потеряла все, что ей было дорого. Сына. И постепенно — мужа. У нее больше не было подруги, не было сестры. И дело не в Памеле. Памела была ничем и никем. Памела не была настоящей подругой. Анна просто использовала ее. Вероятно, Памела, знала это, и потому не испытывала угрызений совести. Она была невероятно удобной — безо всяких претензий и всегда под рукой. Памела была похожа на собаку, которая виляет хвостом, когда чужой человек ведет ее выгуливать.
И как-то незаметно история с Памелой сошла на нет. Гаральд и Анна почти не разговаривали. И незаданными оставались вопросы «Откуда ты пришел в такое время? Уже почти час ночи!», или «Что, так долго затянулось у фрау Ханзен?», или «С каких это пор ты ходишь играть в кегли, ты же раньше этим не интересовался?». Анне было все равно. Она не спрашивала, а он ничего не говорил. Гаральд никогда больше не упоминал имени Памелы, а Анна вообще вычеркнула ее из жизни. Иногда она даже на время забывала о ней. Для Анны ее больше не существовало.
Памела же чувствовала себя уязвленной. Конечно, она злилась из-за саксофона, но хуже всего было то, что Анна ударила ее. Этого унижения она вынести не могла. Насколько
Но Анна была вне пределов досягаемости, и Памела не имела возможности дать почувствовать ей свою ненависть и презрение. Зато Гаральда она достала. Он валялся у нее в ногах, пытался объяснить поведение жены и купил ей новый саксофон. Но она просто не могла сделать ничего другого, кроме как перенести всю злобу на него. Он потерял свою привлекательность, потому что был женат на Анне. Она злилась, что у него был тот же адрес, что и у нее. Он мог тысячу раз уверять ее, что у него с Анной нет ничего, и даже меньше того, — она не верила ни единому его слову. Герр доктор был мужем сумасшедшей, распускающей руки женщины. Ей не хватило соображения, чтобы понять, что именно сейчас она легко могла бы победить, и она долго убеждала себя, что не может больше встречаться с герром доктором, пока окончательно не потеряла его. Ему надоели ее постоянные колкости и злоба, он был сыт по горло косыми взглядами на рынке. В глазах окружающих он больше не был отцом, потерявшим сына. Он был тем, кто спал с женщиной, которая на балу пожарной команды вечно сидела на скамейке, в то время как другие танцевали.
Он не устраивал Памеле сцен. Он не хотел объяснений. Он просто перестал ходить к ней. И все закончилось так же незаметно, как и началось. Анна поняла перемену значительно позже. Когда из шкафа исчез компакт-диск с музыкой Хиндемита.
Она жила, словно робот. Улыбалась, если кто-нибудь заходил, и улыбалась, если кто-нибудь уходил. Она брала анализы крови, проводила исследование мочи, приводила в порядок картотеку пациентов и говорила приторно-сладким голосом: «Фрау, заходите…» Она десятки раз на день открывала и закрывала кабинки номер один и номер два — «Будьте любезны, разденьтесь, пожалуйста, до пояса…» — и уже через несколько минут забывала, кто в какой кабинке. Она назначала время приема, соединяла пациентов по телефону с Гаральдом, давала добрые советы, выслушивала болтовню и сплетни, а вечером уже не помнила, кто приходил на прием.
