В следующее воскресенье Анна и Гаральд отправились на прогулку. Герр доктор с супругой вместе прогуливались по деревне, чего не было уже три четверти года. Если раньше темой для деревенских сплетен была Памела, то сейчас, конечно, это явное и выставленное на всеобщее обозрение примирение. Анна в душе надеялась, что именно сейчас не зазвонит телефон и Гаральду не придется уходить, потому что старый Кнут поломал ногу, Иоганн упал с тягача или у маленькой Майки лопнул аппендикс. Она хотела с ним поговорить. Сразу же. На дамбе. С видом на море. Или на береговую полосу, затопляемую во время прилива.
Он обнял ее за плечи, и они медленно пошли по дамбе. Справа зимние луга с пасущимися немногочисленными овцами, а слева коричневато-серый ил береговой полосы, простиравшийся так далеко, настолько хватало взгляда. И тогда она сказала ему это.
Сначала он уставился на нее так, словно она была зеленовато-айвового цвета и только что вышла из неопознанного летающего объекта. Потом закричал и воздел руки к небу, словно хотел стащить оттуда Господа Бога и прижать его к себе. Потом громко рассмеялся, поднял Анну на руки и закружился с ней, так что она летела, как на цепной карусели. Потом заорал: «Так это же здорово!» — и начал кувыркаться на дамбе, пока не потерял равновесие и без сил не свалился с нее на луг, сияя и тяжело дыша.
«Герр доктор вываляется в овечьем навозе», — подумала Анна и оценила это выступление своего солидного мужа, который в этой жизни твердо стоял на обеих ногах, как сногсшибательное.
Он совсем обалдел от радости. Он радовался, строил планы, он мечтал, он был бесконечно счастлив. Феликс был забыт. Все начиналось сначала. Новый ребенок — новое счастье. Но на этот раз он будет присматривать за ним. По-настоящему. Круглосуточно. Такого с ним больше не случится. Он будет видеть, как растет этот ребенок, как он женится, как будет учиться в институте. Внуки будут прыгать на его коленях, и этот ребенок умрет после него. Через много-много лет после него. Как и положено.
Анна становилась все тише и тише. Чем больше он говорил, тем больше что-то в ее душе восставало. Когда он начал говорить, как он хочет переоборудовать комнату Феликса, перекрасить ее, поставить новую мебель, у нее созрело окончательное решение. Пусть даже это разобьет сердце Гаральда.
Когда Гаральд в своей крошечной мастерской в подвале начал мастерить колыбельку, Анна сказала, чтобы он прекратил это. Другого ребенка не будет. Гаральд медленно выпустил инструменты из рук, словно именно в этот момент в его голове пронеслись тысячи мыслей и он пытался с ними разобраться. Он все понял и просто был не в состоянии что-то сказать.
И тогда началась новая эра молчания, прерываемая лишь короткими замечаниями, едкими вопросами и краткими приказами.
«Звонил кто-нибудь?»
«Почему не купил хлеб? Я же тебе говорила!»
«Расчисть зимний сад, мне нужно место!»
«Где счет за электричество? Он же лежал на столе!»
«Слушай и поймешь, что я имею в виду!».
Гаральд тосковал по существу, которое даже не знал, Анна — по сыну, которого любила на протяжении десяти лет. Он скорбел о жизни, которую хотел начать сначала, она — о жизни, которую потеряла навсегда.
Анна не могла избавиться от мысли, что однажды Феликс возвратится. И тогда его место в доме не должно быть занято. Гаральд скорее мог представить, что в их саду упадет метеорит, чем то, что однажды Феликс будет стоять перед их дверью.
Возможно, она уехала в Италию, чтобы доказать Гаральду, что найдет Феликса. Живым или мертвым. Возможно, она тоже хотела провести заключительную черту и тем самым спасти свой брак. Но до этого еще было очень далеко.
Кай раздумывал, не заехать ли ему домой, чтобы побриться и надеть свежую рубашку. В конце концов он нажал на педаль газа и отправился окружным путем через Сиену. На этом он, правда, потеряет часа полтора, но он слышал, что Фиамма придает большое значение внешнему виду. Фиамма была крепким орешком. О ней говорили, что самая ее плохая черта — непредсказуемость. Все зависело от ее настроения. Будет ли гостю оказан любезный прием и Фиамма проникнется его идеей или через пять минут его выставят за дверь — все зависело только от везения.
Кай надеялся, что сегодня, в порядке исключения, Фиамма не встала не с той ноги, поэтому на всякий случай купил неподалеку от своей квартиры на Виа ди Саликотто в маленьком, безбожно дорогом магазине «Алиментари» бутылку граппы для бургомистра, а в цветочном магазине — горшок с маргаритками для Фиаммы.
Полностью исчезнув под целой горой одеял, что, наверное, сейчас, летом, было настоящей пыткой, все еще спала Аллора. Она принялась отбиваться, когда он осторожно потряс ее, чтобы разбудить, и лишь когда узнала его, то просияла и сказала «аллора», что означало не что иное, как: «Доброе утро, что мы будем сегодня делать? Все равно, на всякий случай я останусь у тебя».
Он точно понял ее и сказал:
— Нет, сейчас я отвезу тебя домой. Мне все равно нужно поговорить с Фиаммой. Одевайся и поедем.
