Проходит час, другой, а индус не сделал даже малейшего движения. Руки его тверды как металл, глаза, застывшие словно жемчужины цвета вороненой стали, сверкают из-под неподвижных век. Кажется, что дыхание полностью прекратилось, и, если бы не крупные капли пота, стекающие по его лицу и обнаженному торсу, я подумал бы, что жизнь в нем внезапно остановилась.
Но вскоре меня охватывает странное ощущение дурноты, с которой очень трудно бороться. Мои виски сдавлены, словно перед приступом морской болезни; деревья, окружающие поляну, луна, люди, сидящие в своих гамаках и похожие на огромные черные пятна на фоне белого полотна, – все это начинает кружиться, кружиться… и я чувствую, что мужество покидает меня.
Я всеми силами стараюсь отвести взгляд от глаз факира, неизменно устремленных на ивовую плетенку, и, чтобы избавиться от наваждения, вытягиваюсь в гамаке. И вскоре проваливаюсь в непреодолимый тяжелый сон, полный кошмаров, хотя и чувствую время от времени вспышки молнии, но они не могут вывести меня из этого оцепенения.
Трудно сказать, через какое время меня внезапно будит ужасающий раскат грома. Наш лагерь, поляна, деревья – все кажется охваченным пламенем. Громадное палисандровое дерево, сломанное пополам, словно соломинка, с грохотом обрушивается, увлекая за собой соседние стволы сетью лиан. И при вспышках молнии я замечаю, что Сами распростерт на земле и бьется в чудовищном нервном припадке.
Мои негры в ужасе убежали в лес. Я вытаскиваю из походной аптечки склянку с эфиром и подношу ее к ноздрям индуса. Но он не подает ни малейших признаков жизни. Отдав флакон Ли, я начинаю делать искусственное дыхание, чередуя его с энергичными растираниями.
Устыдившись своей трусости, Морган и Даниэль наконец-то возвращаются и предлагают в помощь свою физическую силу. Это совсем не лишне, ибо нам требуется еще более получаса напряженных усилий, прежде чем мы видим, что спазмы у Сами медленно прекращаются и дыхание мало-помалу восстанавливается.
Сами, чьи глаза были абсолютно безжизненны, наконец-то узнает меня, улыбается и бормочет слова благодарности.
К этому времени гроза утихла. Несколько глухих ударов где-то вдали еще сотрясают слои атмосферы, но над нами небо уже ясное.
И тут вдруг золотистые лучи озаряют верхушки деревьев, где порхают и щебечут ара, туканы и разноцветные попугайчики. День сменяет ночь без перехода, с той необыкновенной внезапностью, что характерна для экваториальных регионов.
– Шесть часов! – восклицаю я изумленно. – Какого дьявола я проспал так долго? А ты, мой бедный Сами, что же с тобой произошло?
– Ничего серьезного, хозяин… Я хотел выполнить свое обещание во что бы то ни стало… Прости своему слуге минуту слабости.
– И тебе удалось?
– Удалось. Но я чуть не погиб. Вот, смотри! – говорит он, с гордостью показывая на заурядный сосуд, в котором свершился мистический акт творения.
Оплетенная бутылка по-прежнему стоит вверх дном, горлышко глубоко ушло в землю. Я хватаю ее обеими руками, пытаюсь поднять, но тщетно. Чувствуется какое-то необъяснимое сопротивление…
– Ну да, сверху держат листва и плод, а снизу – корень, – говорит Сами, предвосхищая вопрос.
Такая убежденность меня определенно обескураживает. Ну же! Пора все выяснить… Посмотрим! Вооружившись тесаком, я начинаю легкими ударами сдирать ивовую оплетку и натыкаюсь на большой колпак из темного стекла, чья непрозрачность еще сильнее разжигает мое любопытство, ибо мешает разглядеть содержимое.
Взволнованный сильнее, чем я склонен это признать, я со всей силы ударяю обухом тесака, и стенки бутылки разлетаются на множество осколков.
И я не в силах сдержать крик, в котором слились радость, восторг, изумление!
На том месте, где семь часов назад была лишь скромная почка, покрытая самой обычной бутылкой из-под тафии, возникает прекрасный куст, до сего момента сжатый слишком тесной оболочкой. Он буквально вырывается, распускается и нежно дрожит, ощущая первый поцелуй утра.
Это какой-то безмолвный взрыв зубчатых колючих листьев, покрытых зеленой пыльцой, грациозно сложенных в розетку, посреди которой возвышается великолепный плод бледно-золотого цвета, увенчанный, в свою очередь, короной из листьев, зародышем будущего растения. И я застываю в восхищении перед этим уму непостижимым видением, которое смущает мой разум и заставляет сомневаться в верности ощущений органов чувств.
– Хозяин, плод очень вкусный, и ты можешь преспокойно его есть, – прозаически прерывает мое созерцание Сами; впрочем, заметно, что он испытывает некоторое торжество.
– О, не мешай мне вдоволь налюбоваться им!
