И она устроилась снова на фабрику, только работу ей давали на дом — склеивать коробочки для градусников и пипеток. Целыми днями она теперь сидела на кухне, чавкал студенистый клей, стукала металлическая колотушка, при помощи которой впрессовывалось в коробочку донышко. За день несклеенные коробочки превращались в готовые к употреблению и перекочевывали из одного мешка в другой. Юра помогал бабке, но и десятой доли не успевал сделать от того, что делала она. К вечеру Анна Феоктистовна валилась с ног, Юра с темнотой засыпал где придется, в углу посапывал красной мордочкой Алешка, а Фиска дома долго усидеть не могла и, покормив младенца, уходила куда-нибудь на весь вечер. Часто даже возвращалась под хмельком. Анна Феоктистовна хотела ей было сказать, чтоб шла на работу, но передумала — ладно уж, все равно — что уж там осталось от декрета, всего ничего.
Однажды Фиска очень надолго задержалась. Голодный Лешка проснулся и заплакал. Он все требовательнее скулил в своей кроватке, а мать все не шла и не шла.
— Слава богу, наконец-то! — обратилась к трем образам Анна Феоктистовна, когда прозвенел дверной звонок. Но едва дотронувшись до замка, Анна Феоктистовна отдернула руку, будто обожглась.
— Кто там? — спросила она, почуяв неладное.
— Открывай! — раздался грубый мужской голос.
— Кто? — снова промолвила Анна Феоктистовна, и сердце у нее заколотилось.
— Открывай, говорю, там узнаешь, кто! — донеслось из-за двери.
— Не открою, — сказала Анна Феоктистовна.
— Хуже будет, — сказал задверный ужас и стукнул в дверь тяжелой ногой. Тихой тенью Анна Феоктистовна устремилась в комнату, упала на колени перед тремя образами и взмолилась. В кроватке закатывался в крике младенец, дверь трещала под ударами, и глухой звериный голос рычал:
— Открывай! Открывай, кому говорю!
Анна Феоктистовна бросилась на кухню, схватила металлическую колотушку, липкую от клея, и с ней приблизилась к двери, решив, как только дверь соскочит, ударить сразу в висок. Но удары внезапно прекратились, прозвучало матерное слово, и за дверью раздались удаляющиеся шаги. Подбежав к окну, Анна Феоктистовна увидела огромного пожилого мужчину, который закурил, зло отшвырнул спичку и пошел прочь.
— Слава тебе, господи, Иисусе Христе и пресвятая богородица! — воскликнула Анна Феоктистовна, укутала Лешку и понесла его к Антонине. Антонина жила не очень далеко, всего одну остановку на троллейбусе. Оставив младенца у нее, Анна Феоктистовна поспешила домой — оборонять спящего неподъемного Юру. Фиска уже была дома. Выпившая.
— Ты чего, мать? — испуганно спросила она.
— А вот чего, — сказала Анна Феоктистовна, — с завтрашнего дня иди на работу, а парня я буду кашей кормить.
— Да ты чего, мать? — промычала Фиска. — Уж мне уж и так полторы недели осталось в декрете.
— Сколько ни осталось, выходи и работай, — твердо сказала Анна Феоктистовна. — А сейчас иди за ним, он у Тоси спрятанный.
И Фиска пошла на другой день в кафе «Аленка», где она работала официанткой, а Анна Феоктистовна с фабрики не стала увольняться, только работала теперь вдвое меньше, ей же сдельно платили, можно мешок в день отшлепать, а можно пару коробочек — сколько сможешь, столько и денег получишь.
Неизвестный пришелец больше не появлялся, и кто это такой, осталось жуткой тайной. Анна Феоктистовна во дворе рассказывала, что приходил к ней тот убийца детей, про которого Клавдия Кардашова слыхала от кого-то. Приходил, но своего не добился.
— Видно, у него еще про запас адресок был, — сообразила Анька Расплетаева.
— Мир вам, добрые люди, — подошла Монашка. — Анна Феоктистовна, там около гаражей ваш Юрий кричит, аки глас вопиющего в пустыне. Мальчишки, глупые, обижают убогого.
Мальчишки часто издевались над Юрой, но если кто-нибудь говорил ему:
— Терпи, Юр, скоро твой Алеха вырастет, он всем за тебя ребра переломает.
— Нет, — отвечал он, — он добрый, хороший. Он драта не бует.
Когда кто-нибудь в доме рождался или умирал, Монашка чувствовала себя особенно необходимой. Она умела убедить, что без крещения ребеночек обязательно скоро умрет и попадет в худший рай, чем тот, которого успели окрестить. Юру и Лешку тоже крестили. Лешка в церкви вел себя достойно, но поп зачем-то на всякий случай сказал ему:
— Не буянь, отрок.
И тогда Лешка обиделся и раскричался, разбуянился, чуть даже не опрокинул купель.
— Дурак ваш поп, — сказала потом Монашке Анна Феоктистовна, — только все дело портит.
— Такие слова невозможны, — смиренно ответила Монашка. — Вы же сами долго тянули с крещением, оттого и младенец буен был. Батюшка же его отметил среди прочих.
Ангельский тон Монашки побуждал Анну Феоктистовну к беседе.
— А Исуса Христа крестили?
— А как же, истинно крестили, на то и праздник крещения господня отмечается.
— Ах, ну да, — бормотала Анна Феоктистовна, сконфузившись, — крещенье же!
