Она ходила по комнате, трогала руками предметы и пела песенку «Спокойной ночи, малыши». Вокруг дома, плотно прижимаясь всем телом к стенам, стояло нечто, в чем пребывал весь мир. Для Серафимы оно было бог, для Анны Феоктистовны оно стало страшным мужиком, кричащим: «Открывай!»
В душе Анны Феоктистовны уже не зажигалось сомнений. Куда там! Сомнения могли появляться лишь потому, что внутренне она чувствовала бога, что он есть, и могла позволить себе сомневаться. Теперь же душа ее вся наполнилась холодным зимним светом безверия, и мозг торопливо искал повсюду хотя бы каких-нибудь, самых малейших доказательств существования высшего отца, всегда готового принять в свое теплое лоно и простить. Некому, некого и нечего стало прощать.
Сердце захлопнулось, как раковина моллюска, и за окном начало светать. Анна Феоктистовна легла в постель, но постель казалась гробом, и умирать теперь стало страшно — куда же умирать, если нет веры, во что умирать, если нет того света, а есть одна только жуткая, холодная и чужая пустота? Анна Феоктистовна испугалась, что он, стоящий за окном, за дверью, на крыше и под землей, разбудит Лешку. За Юру можно было не беспокоиться, его ничем не разбудить, а Лешка, спящий в комнате Анфисы, часто просыпался ночью и кричал. Анна Феоктистовна встала и пошла посмотреть на Лешку. Она решила, что если он спит, значит, того за окном нет, а есть бог, хранящий сны детей. Лешка спал. Лицо его выражало необыкновенную безмятежность, но теперь Анне Феоктистовне стало казаться по-другому — что это лишь подтверждение отсутствия бога, если в такую минуту, когда она потеряла веру, бог спит в лице Алешки, окаменел, не слышит.
Нет его!
Анна Феоктистовна вернулась в свою кровать и насилу смогла успокоиться, но так и не уснула до самого утра.
На другой день она призналась Монашке, что потеряла веру. Монашка вела себя спокойно, не упала в обморок и не предала Анну Феоктистовну анафеме, только сказала, что веру необходимо вернуть.
После этого потянулись серые, тоскливые годы страданий и усилий приобрести веру. Телевизор стал раздражать Анну Феоктистовну, и когда Лешка ушел в армию, телевизор умер, он так и простоял два года без внимания, лишь несколько раз Анна Феоктистовна включала его, да и то по случаю прихода Антонины или старушек-картежниц.
Дома Анна Феоктистовна страдала, она особенно чувствовала присутствие за окнами и дверью страшного детоубийцы. Во дворе ее раздражали соседи, с которыми она и раньше-то не очень любила подолгу стоять. Она уволилась с картонажной фабрики и устроилась работать в метро — сидеть внизу у эскалатора в будке и смотреть, все ли в порядке. Поначалу это развлекало ее, она смотрела на непрерывный поток людей, видела, что жизнь движется во всех направлениях — вверх и вниз, направо и налево, взад и вперед — и страх исчезал, ведь им не страшно, не одиноко — вверх-вниз — ведь они еще не знают, что бога нет, хотя и говорят всегда, что нет его — вниз-вверх — они могут себе позволить это, потому что он всегда у них в душе. И греет, и готов принять в любую минуту и простить. Но горе тому, кто потеряет его, потому что тогда захочешь сказать: «Бога нет!» и не сможешь, не шевельнется язык промолвить страшный приговор душе. Вверх-вниз…
Проработав в метро год, Анна Феоктистовна устала от вечно мелькающей жизни. Люди бежали туда и сюда вчера и позавчера, сегодня точно так же, как полгода назад, а завтра с неменьшей бессмысленностью, чем сегодня. Она пыталась не смотреть, но все равно чувствовала, как вокруг нее сопит и булькает своей зловонной утробой Левиафан, каждый день пожирающий ее.
Вскоре после того, как Лешка вернулся из армии, Анна Феоктистовна уволилась из метро.
Монашка иногда брала ее в церковь. Анна Феоктистовна шла охотно и послушно, но в церкви оставалась рассеянной. Толпа верующих состояла из тех же людей, что струятся по платформам и эскалаторам, а молодой поп двигался и вел себя точно так же, как продавщица в колбасном отделе, и если старушки спрашивали его, как именно был распят Иисус Христос, он артистично раскидывал руки и даже набрасывал на физиономию кисловатую тень скорби и страдания, точно такую же, какая омрачила бы его лицевую мускулатуру, если бы он махнул полстакана водки. Анна Феоктистовна порывалась молиться, но не видела, куда направлять свои мольбы, образа пугали ее, они или с гневом взирали на ее безверие, или вдруг начинали казаться ей такими же беззащитными, как она сама.
Она бы поставила свечку, но свечечный торг возмущал ее — разве можно купить веру, за тем ли она пришла сюда? разве чтоб купить здесь спасение души за пару мятых рублей?
— Побойся бога, сынок, — сказала она продавцу свечей.
— Боюсь, бабуля, — ответил он совершенно равнодушно и перекрестился рукой, под мизинцем которой был зажат полтинник.
— Не могу я больше здеся, — говорила Анна Феоктистовна Монашке. — Не верю.
И уходила прочь.
Так подошло время ее последней осени.
