Перед крещеньем она всегда рисовала на дверях мелом крестики, потому что так делала когда-то давным-давно ее мама. Однажды Юра украл у бабки мел и сгрыз его. Анна Феоктистовна расстроилась, ходила долго по всем соседям и все же выпросила у кого-то кусочек мела. Нарисовала под номером квартиры десятка два крестиков и с чистой совестью села к телевизору, — вдруг да скажут что-нибудь о крещении Иисуса Христа. Но на экране мелькали совсем иные сюжеты — где-то что-то строилось, вводилось в эксплуатацию, пускалось в ход и устремлялось в космос. Анна Феоктистовна смотрела, как по экрану движется жизнь страны, и ей делалось неловко, что она рисует на дверях крестики в честь крещения какого-то давнишнего-предавнишнего Иисуса Христа, которого, может быть, никогда не было.
— Как ты думаешь, Фис, — спрашивала она на другое утро у дочери, — Исус Христос все ж таки был?
— Не знаю, — отвечала дочь. — В бога и в Исуса Христа я не верю, но верю, что что-то такое есть, чего мы не знаем.
Анна Феоктистовна вздыхала и шла стирать мокрой тряпкой свои крестики, из которых зачастую уже какой-нибудь хулиган успевал сделать короткое матерное словцо.
Вечером Монашка приносила варенье.
— Видела кресты на вашей двери и хочу сделать доброе приношение вам. Здесь варенье из земляники с крыжовником и вишнею. Кушайте и имейте в себе бога.
— Я вот что хотела спросить, — говорила Анна Феоктистовна, — у Исуса Христа отец был бог? А что ж его тогда распятили, вместо чтоб прославлять и беречь?
— Потому и распяли господа нашего, что людям более хотелось делать злое, нежели хорошее. Иисус им говорил: не принимаю славы от человеков, и за это они его предали муке.
— А вот, у него ж были апостолы? Куды ж они глядели?
— Потому что он воспретил им, велел смиренно узрить распятие, дабы после возвестить о нем миру.
— Ишь ты, — качала головой Анна Феоктистовна. Рассудительность Иисуса Христа вызывала в ней уважение к мифу. — Кто ж да кто были его апостолы?
Монашка терпеливо перечисляла:
— Симон, Петр, Андрей, Филипп, Фома Неверующий, Симон другой, Фаддей, Варфоломей, далее — Иаков и Иоанн, братья, Матфей Евангелист, Иаков Алфей, а последний — Иуда.
— И этот туда же! — негодовала Анна Феоктистовна.
После ухода Монашки телевизор с апостольским терпением перечислял составы играющих команд — одиннадцать с одной стороны, одиннадцать с другой, и еще запасные на тот случай, если какого-нибудь Искариота потребуется заменить. Львы Яшины, Ловчевы и Маслаченки путались в голове Анны Феоктистовны с Симонами, Матфеями и Фаддеями, и видя в окне дворовых ребят, она говорила Лешке:
— Вон твои апостолы уже свищут тебя всей командой.
Анфиса спивалась. С каждым годом все хуже и хуже. Наконец наступил год небывалый, слишком бурная весна, будто некий антиблаговест, пронеслась над землей, в майских фиолетовых, ослепительных, как сварка, молниях Монашке мерещились многочисленные знамения и символы божьего гнева.
— Кончилось терпение владыки небеснаго! Приготовьте стези господу, — заклинала соседей Серафима. — Се грядет господь вседержитель, близится светопреставление. Да вострепещут псы и чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду! Жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берет воду жизни. Пора блудному сыну возвращаться в лоно отца своего и взмолиться: господи, прими нас обратно, мы — людие твоя!
В тот год многие умерли, и что-то надломилось в людях после того года, а дочь Анны Феоктистовны Фиска исчезла, и ее нашли спустя еще год за городом — одни только кости.
После похорон дочери Анна Феоктистовна упросила Монашку, чтобы та принесла ей Библию.
— Хочу почитать Псалтырю за упокой души дочери. У меня Новый завет есть, а Псалтыри в нем нету.
Монашка принесла Анне Феоктистовне Библию, и ночью, когда внуки легли спать, Анна Феоктистовна села у окна и псалом за псалмом стала читать вслух книгу Псалтырь. Слова и мысли не шли ей ни на ум, ни в сердце, разбегались, смеялись, прыгали и издевались над Анной Феоктистовной. Зачем-то расхваливался Израиль, а ведь Израиль совсем не то, что надо, про него по телевизору всегда с гневом и осуждением говорят и в новостях, и в программе «Время», и в «Международной панораме». Но раз Монашка сказала, надо читать, и Анна Феоктистовна читала. Чем дальше двигалась она по чуждым ей псалмам Давида, тем больше понимала, что Фиски ее уже нет, нигде нет — смерть забрала ее в пустоту, и незачем молить бога, чтоб успокоил ее душу. Нет души Фиски нигде!.. Безверие, внезапно распахнувшееся и задышавшее в лицо Анны Феоктистовны со страниц Библии, было страшно, сердце Анны Феоктистовны замирало в ужасе, как в тот вечер, когда кто-то стучался и требовал, чтоб ему открыли. Дрожащими руками под звуки ослепшего голоса — возлюблю тебя, господи, крепость моя! — Анна Феоктистовна захлопнула книгу на семнадцатом псалме и посмотрела в окно. Все спало, в окнах царило спокойствие, сама не замечая того, взбудораженная Анна Феоктистовна запела:
