— Ни фига, Ляля! Семнадцать! После тринадцати две зажухал!
— Каких две? Да пошел ты! Девятнадцать! Кто следующий?
И ему сходило, потому что уж очень ловко скакали в воздухе его бескостные негритянские ноги, а мяч был для них словно родной брат — из того же мягкого и упругого, кожано-воздушного материала. Лялю редко кто перезашибал. Рашид, сопя и утруждаясь, еле-еле догонял до шестнадцати. Я и вовсе хуже всех. Мяч никак не хотел летать в воздухе около меня, его тянуло к земле.
— Раз, два, оп, о… Черт! Три!
Разница выплачивалась звонкими щелбанами, от которых потом долго горел и чесался лоб. Ногти у Ляли были длинные и твердые, синие и покатые, как жучиные крылышки, и если Лялины ноги олицетворяли собой прыгучесть мяча, то ногти его полностью выражали щелбан.
Когда спускалась ночь, нас оставалось только четверо, самых беспризорных, самых безотцовных — я, Ляля и Тузики. Мы снова шли в большой серый дом, входили под гулкие своды лестничного проема, теперь уже совсем не такие, как днем — во всю высоту сверху донизу гудела тишина, на стеклах спали синие витражи, лифт, крякнув, вздрагивал и просыпался где-то на шестом этаже, медлительно шел к нам, и когда мы входили в него, там по всем углам и щелям прятались от нас сны. Васнец, позевывая, принимал в тихую заводь своей квартиры нашего любимца, ворчал «чё так поздно» и оповещал, что по телеку только что закончилось хорошее кино.
Потом, когда мы выходили на улицу из подъезда большого серого дома, лето брало нас к себе под мышку, в свою душистую ночную тьму, и мы уходили странствовать. Обычно странствия приводили нас к развалинам старой церкви, где в заросшем церковном саду мы жгли костер и рассказывали друг другу ужасы, чтобы страх мешал глазам слипаться. Вспоминали, что развалюха церковь когда-то была церковью Петра и Павла, о чем нередко сообщала мне моя бабка, Анна Феоктистовна.
— А двери-то заколочены, жуть, — говорил младший Тузик.
— А ты как хотел? — говорил старший. — Чтоб мертвяки наружу лезли?
— А что там? Мертвяки? — шептал я в ужасе.
— А ты думал! — восклицал Ляля, подмигивая старшему Тузику. — Там они и лежат, Петр и Павел, а по ночам-то им хочется, хреново им, вот и начинают наружу скребстись.
— А чего это им хочется?
— Подрастешь, узнаешь, — похлопывая меня по спине, ржал Ляля, а сам-то был на полтора всего года меня старше.
Постепенно разговор подходил к интимной теме. Костер возбужденно потрескивал, и Ляля рассказывал о своей матери.
Отца у Ляли никогда не было. Лялина мать, Валя Лялина, могла сообщить своему сыну лишь самые скудные сведения, что отец его был чистый негр, смешно пел по-русски «Подмосковные вечера», а больше ничего по-русски не знал, и звали Лялиного отца Жозеф, поэтому Ляля был Владимир Жозефович. Неизвестно даже то, из какой страны происходил тот Жозеф, на выбор Ляле предоставлялась вся Африка, вся Латинская Америка, США и Канада, не исключались также острова Тихого океана, Папуа — Новая Гвинея и даже страны Западной Европы, где негры тоже есть.
Ляля родился обыкновенным младенцем, с белой кожей, разве что немного смугловатой. К году у него уже курчавились смоляные волосы, в два года он стал заметно темнеть лицом. Первой неладное заподозрила чуткая Фрося. Когда Ляле исполнилось три года, она спросила Валю:
— Валь, а Валь, а сынуля-то твой уж не негра ли?
Нисколько не смутившись, Валя рассмеялась:
— То-то и я думаю: никак негра?
— Вылитый негритенок, как в кине недавно показывали, — подтвердила Фрося. — Вот давеча было кино. Как его?.. Ну там негритенок, его еще хозяин звал почему-то «бой»… Во, «Максимка»! Вот в каком кине.
Вскоре все другие тоже стали обращать внимание на дворового негра, Валя поначалу отшучивалась, потом стала обижаться, но наконец вынуждена была признать в сыне негра. Она даже не поленилась пойти в ЗАГС и поменять отчество сына с первоначального Иванович на экзотическое Жозефович.
— Я им говорю: вы исправьте там, что не русский, мол, а негра, ведь русских-то таких не бывает, а они смеются, не хочут. Ну так, говорю, хотя бы ж напишите — русская негра. Тоже нельзя. Ну пусть уж будет записан русский.
— Нет, русских таких не бывает, — говорил дядя Витя Зыков, глядя на черненького Лялю.
А Дранейчиков отец на это говорил:
— Нет, русские всякие бывают.
