Все началось с разбитого окна. Ляля поспорил с Рашидом на три пендаля, что сможет забить мяч на крышу нашего дома. Возможно, это и удалось бы ему — удар у Ляли был пушечный, но на сей раз нога дала осечку, и мяч вместо того, чтобы ракетно полететь вверх, пошел по наклонной траектории прямо в окно пятого этажа, где жил угрюмый пенсионер Смирнов, сосед Лялиных. Пробив стекло, мяч доверчиво нырнул внутрь и, наверное, очень весело заскакал по паркету — кого ему было бояться, когда его все так любили. Мы побежали спасать мяч. Лифт, конечно же, как всегда, не работал. Пока бежали вверх по лестнице, Рашид успел отвесить Ляле два пендаля, чтоб не заржавело, но Ляля даже не заметил этого. На четвертом этаже врезались в Смирнова. Вид его был страшен, у него под мышкой с выражением обиженно-недоумевающим сидел наш мяч, а в руке пенсионер сжимал финку. Превосходную финку с изящным лезвием, никак не предназначенную для такого неправедного занятия, как разрезание мячей. Тем не менее Смирнов был полон решимости казнить мяч.
— Три шага назад! — сказал он. — Всем спускаться во двор! Ко мне не приближаться!
Всякие выклянчивания и уговоры выглядели жалкими, мы спустились вниз, на три шага впереди Смирнова. Внутри у каждого все дрожало в предвкушении трагического события. На третьем этаже у кого-то играла пластинка и не наш голос пел:
— Come on, let’s twist again!..[1]
Кто-то мог слушать это в такую минуту. На втором этаже открылась дверь Хабибулиных, и Рашидова бабка, увидев наши скорбные лица, потребовала:
— Рашид — домой!
— Сама иди! — огрызнулся Рашид, и весь остаток лестницы мы спускались под длительной тирадой, которую обрушила на нас Рашидова бабка по-татарски.
Во дворе Смирнов выбрал самую выгодную позицию, самое лобное место, и, занеся финку, ожидал только, чтоб побольше народу видело, как погибнет мяч. В наших рядах раздались всхлипывания. Рашид, Ляля и Эпенсюль плакали, как маленькие.
— Эй, Никитич, ты чего это задумал? — раздался вдруг голос дяди Коли Дранеева.
— Дядя Коля! — закричал я. — Ляля тут вот… хотел… поспорил, что мяч запулит… а сам… а он в окно… к дяде Пете… а он…
— А я… — хотел было что-то добавить Ляля, но все и так уже было понятно.
— Слушай, не режь мяча, — сказал дядя Коля и полез в карман. — На вот тебе, сколько тебе надо, трояка хватит? На вот еще два рубля, пятерика точно хватит. Хочешь, я тебе сам стекло вклепаю, только отдай им.
— Ты того, защищай их побольше, защищай, — сказал возмущенно Смирнов, но деньги взял и мяч нам кинул. Спасенный резво подскочил, но тут же был пойман Рашидом, и мы помчались во весь дух прочь от этого страшного места. Васнецова с нами не было, и мы не стали ему рассказывать, только Эпенсюль потом уже, месяца через два, проболтался. А в тот вечер мы скинулись, у кого сколько было, чтобы отблагодарить дядю Колю Дранеева. Правда, наскреблось немного, всего на три бутылки пива, зато дядя Коля остался доволен и угощал нас конфетами, а Рашида и Мишку Тузова самодельным вином, от которого Рашид сказал:
— Кайф, еще бы папироску.
Но дядя Коля:
— Рановато.
Потом мы смотрели футбол из Мехико, чемпионат мира семидесятого года, бразильцы играли как львы, и Ляля прыгал от восторга:
— Ништяк черненькие!
Бразильцы в тот вечер стали чемпионами мира, а Ляля стал бразильцем. Негром. Новой звездой нашего двора. Это происходило как раз в тот год, когда зашла велозвезда Игоря Пятно, небосвод был вакантен, и на него покатился мяч. Через несколько дней Ляля объявил нам, что записался в секцию в Лужники. Мы не поверили, стали спрашивать, нельзя ли и нам туда, но Ляля ответил, что поезд уже ушел, что туда должны были добрать только одного человека и добрали его, потому что он вовремя подвернулся и потому что он негр, почти бразилец, талант, сплошная техничность и маневренность. Все-таки мы не верили, но Ляля каждый понедельник, среду и пятницу весь вечер где-то пропадал, а потом показывал нам всяческие финты, подкрутки и подсечки с такими экзотическими названиями, что мы понемногу начали верить ему. А окончательно поверили в ноябре, когда он вышел во двор в новейшей футбольной форме, только без бутс. Бутсы, сказал он, только на второй год занятий дают, а пока в кедах.
— Даже Пеле, — сказал он, — долгое время сначала в кедах играл, поняли?
Моему брату Юре больше всего нравились ослепительно белые полосы на Лялиных трусах, он все время пытался поковырять их, но Ляля больно бил его по руке:
— Не лапь!
Одним словом, он засиял. Зимой он на тренировки ходил редко, и о нем немного забыли, зато летом он признался, что его скоро обещают взять в юношескую сборную СССР, несмотря на то, что он еще по возрасту не годится. Когда мы играли во дворе, Ляля был богом, он забивал много и жадно, и даже Эпенсюль, слывший лучшим вратарем всех окрестностей, с уважением относился к Лялиным ударам, пропуская иногда пенки из одного только этого уважения.
