Вильямс ждал ее прихода по меньшей мере десять минут и это ожидание далеко не было ему неприятно.
- Она опять сделалась твердой, - подумал он, - это хороший знак!
Баккара вышла к нему в очаровательном домашнем туалете: голубом бархатном капоте с открытым лифом и черными кружевными рукавами. В ее прекрасные белокурые волосы, вместо всякого убора, были вплетены васильки.
Она приветствовала Вильямса словами: «Здравствуйте, милый!», произнесенными кончиками губ со всем аристократизмом порока, и жестом, исполненным величия аристократки, указала ему на место возле себя, на диване.
- Довольно вам рисоваться, мой прекрасный друг, - сказал сэр Вильямс, - лучше потолкуем!
- Я не рисуюсь, - отвечала Баккара, - а возвращаюсь к своим естественным привычкам.
- Ну, пусть так. А теперь потолкуем.
- О чем же еще?
- Вот что: сегодня утром вы были бледны, взволнованы; вечером спокойны и высокомерны…
- Дальше? - нетерпеливо проговорила Баккара.
- Сегодня утром вы любили Фернана с отчаянием женщины, от которой ускользает предмет ее страсти. Вечером вы любите спокойно, с уверенностью, что рано или поздно будете любимы.
- Может быть…
- Вы рассчитываете на посещение Бопрео завтра утром?
- Конечно, но разве он не придет? - невольно спросила Баккара.
- Придет.
- Ну, так что же дальше?
- Дальше? Я намерен предложить вам лучший предлог, какой вы можете доставить ему для того, чтобы он отказал от дома Фернану Рошэ и навеки уронил его во мнении Эрмины.
Молния злобной радости сверкнула в глазах куртизанки.
- В самом деле? - вскричала она.
- Через двое суток, - холодно ответил Вильямс, - Фернан будет здесь, на коленях перед вами…
Вильямс не договорил; Баккара точно обезумела от радости.
- Что же нужно сделать? - спросила она.
- Садитесь к этому столу, и пишите под мою диктовку.
Баккара повиновалась, и Вильямс начал диктовать:
«Мой возлюбленный Фернан! Уже четыре дня, долгих как четыре века, ждет тебя твоя Нинни…»
- Но, - сказала Баккара, внезапно остановившись, - что вы тут заставляете меня писать?
- Пишите, моя милая, - сухо ответил Вильямс.
- Но я не понимаю…
- Ничего! Все-таки пишите.
Баккара склонила голову перед этой холодной непреклонной волей и снова взялась за перо.
«Да, четыре века, мой обожаемый ангел», - диктовал баронет, - «потому что тебе ведь известно, как твоя Баккара дышит только тобою, как и ты жил только ею, негодный, прежде чем у тебя явились серьезные намерения. Вот каковы мужчины! Они обещают любить вас вечно, находя это вечное еще не довольно продолжительным, а потом, в один прекрасный вечер, встречают какую-нибудь куклу, - честную девочку, как они их называют, - какую-нибудь дрянь с красными руками, бессмысленной улыбкой, костлявой шеей и только потому, что у нее двести тысяч франков приданого, пускаются вздыхать с намерением жениться…
Надеюсь, Фернан, что, когда ты свершишь этот великий подвиг, ты представишь меня своей жене, тем более, что на мне хочет жениться дО… и я тоже сделаюсь честной женщиной.
Честное слово, мой возлюбленный, я повеселюсь на твоей свадьбе, потому что буду на ней, в чем могу тебя уверить… Презабавно будет видеть, как мой сумасбродный любовник в черном фраке и белом галстуке поведет под руку свою супругу, разодетую в померанцы.
Ах, негодное чудовище! Ты ведь еще не женат пока, а кажется, стал уже реже навещать меня… При том же, ты поклялся мне, что твоя законная половина, которую ты не любишь, нисколько не помешает тебе ходить каждый день к настоящей женке, к твоей возлюбленной Баккара, которая любит и будет долго-долго любить тебя.
Я ревнива, милый, и сделаю сцену твоей будущей, если ты сегодня же вечером не будешь здесь, на коленях передо мной.
Целую тебя крепко и жму твою руку.
Баккара».
Написав это странное послание, куртизанка посмотрела на баронета с недоумением человека, который служит орудием непонятного ему таинственного дела.
- Как, вы еще не угадываете, моя милая? - спросил Вильямс, улыбнувшись.
- Нет, - отвечала откровенно Баккара, - и я начинаю думать, что я очень глупа…
- Гм! - дерзко промычал баронет. - Не смею прекословить… Пишите адрес, - прибавил он.
Г. Фернану Рошэ, улица Тампль.
Баккара повиновалась, и Вильямс заставил ее прибавить следующий post-scriptum:
«Письмо мое отнесет тебе Фанни. Старайся быть благоразумным и, пожалуйста, не делай ей глазок. Я еще не хочу верить, хотя меня и уверяли в том, что ты ухаживаешь за моей горничной. О, мужчины!»
- Теперь, моя милая, - продолжал Вильямс, - вы все-таки не понимаете, что в один прекрасный вечер, хоть, например, завтра, письмо это может попасть в руки Эрмины де Бопрео?
- А, понимаю! - воскликнула Баккара, и глаза.ее заблистали.- Но… письмо… как его отправить?
- За это возьмется Бопрео.
- Он? И в самом деле!
- Еще бы! Ведь не отдадут же даром Вишни этим синим очкам!
- Разумеется, - прошептала Баккара, склонив голову перед последним угрызением совести.
- Может случиться, - продолжал Вильямс, - что Фернан Рошэ будет завтра обедать у своего начальника. После его ухода, письмо окажется случайно на кресле или на полу… Его развертывают, читают…
- Я угадываю, - перебила Баккара.
