Что же касается господ философов, то совершенная негодность этих людей в практической жизни вполне явствует из примера Сократа. Этому «единственному мудрецу», как назвал его – вот уж всего менее мудрое суждение! – оракул Аполлона, вздумалось как-то выступить с речью перед публикой. Что же? Он вызвал лишь общий смех и должен был ретироваться с конфузом. Человек этот не был лишен ума, судя по тому, что он отказался от того, чтобы его именовали мудрецом, считая это подобающим лишь богу; он высказывал также мнение, что умному человеку следует держаться в стороне от политики; еще лучше поступил бы он, если бы внушал, что всякий, дорожащий именем человека, должен воздерживаться от мудрости. Что, в конце концов, и его самого привело к смертному приговору? Мудрость! Философствуя об облаках и идеях, занимаясь измерением ступни блохи и упиваясь музыкой комариного пения, он остался совершенным младенцем во всем, что касается повседневной жизни. А его ученик Платон? Когда перед судом дело шло о жизни и смерти Сократа, Платон выступает в защиту своего учителя. Хорош защитник! Он остановился на первой половине своего отшлифованного периода: его, видите ли, смутил гул окружавшей толпы. А что сказать о Феофрасте? Взойдя на ораторскую трибуну, он моментально онемел: точно волка перед собой увидал. Исократ, который так красноречиво воодушевлял солдат к битве в своих сочиненных в четырех стенах кабинета речах, был так робок, что ни разу не решился разинуть рта перед публикой. Кому неизвестно, что родоначальник римского красноречия Цицерон всегда начинал свою речь, трясясь, как в лихорадке, и запинаясь на каждом слове, точно всхлипывающий ребенок. Фабий видит в этом доказательство продуманного и сознательного отношения оратора к своей задаче. Но, утверждая это, не признает ли он тем самым совершенную непригодность мудрости в подобного рода делах? Что станется с этими господами, когда дело дойдет до настоящего сражения, если у них от страху душа в пятки уходит, когда приходится сражаться лишь словами? И после всего этого превозносят это пресловутое изречение Платона, что «блаженны будут те государства, в которых философы будут повелевать или повелители философствовать». Стоит лишь взглянуть на историю, чтобы увидеть, что не было более вредных для своего государства правителей, чем те, которые подпадали влиянию философии и науки. Достаточно, для примера, назвать обоих Катонов, из которых один не давал покоя государству своими сумасбродными доносами; другой, распинаясь – чересчур мудро! – за республиканскую свободу, добился лишь ее окончательного ниспровержения. Прибавьте сюда Брутов, Кассиев, Гракхов, с самим Цицероном в придачу: вряд ли последний менее вреда принес римской республике, чем Демосфен – афинской. Или вот Марк Антоний – спору нет, хороший был император, а и его я могу вывести на свежую воду. Он был философ – точно; но именно этим был он в тягость своим подданным, которые его терпеть не могли. Хороший был человек – допустим, но факт тот, что, оставив такого наследника[32], он принес больше вреда государству, чем его управление принесло пользы. Как-то так уж нет ни в чем проку у этого сорта людей – я разумею поклонников философии, в особенности же в детях. Полагаю, это не без намерения предусмотрительной матери-природы – чтобы не дать слишком широко распространиться среди смертных этой заразе мудрости. Недаром у Цицерона, как известно, сын был настоящий выродок, а у Сократа дети вышли более в мать, чем в отца, то есть совершенными олухами.
