Слово было написано обычной чёрной ручкой, но, что сказать можно точно, так это время написания уже давно было за их спинами, за невидимым контуром ясного горизонта.
Следующий кусочек с точно таким же неизвестным посланием был приклеен уже на разросшуюся по старому ржавому автомобилю чёрную графитовую плесень: Двадцать, двадцать восемь, четырнадцать, один. Чтобы это могло значить?
Помимо разных загадок голову не покидал странный и довольно-таки громкий гул где-то очень далеко. Настолько, что лишь часть этого звука добиралась до ушей, но его чёткость и хорошая различимость не давала покоя всю дорогу, будто крепко впиваясь во внутренние каналы, он разрушал все попытки отвернуться от острых невидимых волн. Рассечённый кусок незримого гула пропускал через себя бьющиеся об стекло металлические палочки, обычно висящие над дверьми в каких-нибудь цветочных магазинчиках. Звон подобно стреле выпущенной из лука, в отличии от всего шума, стремился и попадал чётко в середину, разбивая ушную раковину, кажется, до вязкой алой крови. Кожаные ремни противогаза, насквозь пропитанные водой, грязью и сажей краснели вместе с воротником относительно чистой куртки.
Стекло захрустело вместе с рассыпанным на дороге чёрным песком, создавая неприятное ощущение битых и постоянно останавливающихся на месте мыслей в маленьком прозрачном пространстве. Лёгкий подъём одной ноги за другой сопровождался маленьким разрушением отражающего все темнейшие тайны микро-мира по ту сторону. Дорогая скрипка преследовала одиноких людей, и, прячась за ними, подталкивала забредшие души в сторону правильной, как ей казалось, дороги с правильной целью.
Филипп оступился, прыгая с камня на камень, и обеими ногами увяз в большой луже грязи, где среди маленьких бетонных обломков и плотного слоя пепла, в открытой чёрной бездне, он смог разглядеть свои озадаченные, и, даже, слегка грустные глаза, выжигающие пыльное стекло противогаза. Прозрачный монитор запылился, о чём парень забыл перед выходом из дома, не заметив вязкие капли, упавшие с плесени в подъезде. Глаза закрылись и мир исчез. Хлюпающая лужа распалась на еле достигающие ушей примитивные звуки, оставляя на подсознательном уровне свой необычный образ и форму, а дым вокруг, кажется, рассеялся, оголив виновников перед чужими глазами где-то за пределами недосягаемой небесной сферы со всеми её мраморными колоннами. Краски медленно стекали по золотым рукам вниз – к голодающим по чуду людям в не чистых, сделанных из грехов их, венках. Подобно стаду, молящие о спасении, в золотых ладонях и свете чудном, уверовали в весть, что до них известили. Но не всякий согласен был с решением этим, не всякий верил в силу, что дарило чёрное солнце по своему приходу. Поэтому собрание тех людей было кровожадным. А сферы, подаренные самим небом, оставались у людей.
Филипп открыл глаза. Всё вокруг размылось солёными слезами, которые он чувствовал на своих сухих губах, а сфокусировать внимание на собственном лице в луже было нереально из-за пульсирующих зелёных бликов. Это малость напрягало, проговаривал подросток, по привычки ударяясь руками об противогаз. Насколько сильно бы не хотелось почесать щёку, вне здания это сделать было невозможно.
Сознаваемая единица опыта противоречила привычным, но в тоже время, необычным действиям внутри поглощённого безграничной дымовой завесой ужаса и дезориентации времени, оставляя маленькие хрупкие белые фотоны на добровольное приобретение глубоких ран без возможности вернуться к точке именуемой началом. Никакие вырастающие из стен золотые руки уже не подхватят парней с сильным головокружением, остерегаясь их ещё кипящей алой крови. Вязкая жидкость неспешно, не подавая сигналов, вытекала из ушей, обманчиво вызывая щекотку в области щёк. Но бесследно это пройти не могло.
С каждым шагом сопротивляться потоку воздуха и густому дыму становилось всё сложнее и сложнее. Маленькие прозрачные сферы выпрыгивали из слёз, создавая вокруг себя красные, синие и зелёные огни, в которых, кажется, был различим образ давно сгинувшего густонаселённого города со всеми привычными для него мелкими деталями. Но вот только додумать недостающие стены расходящегося лабиринта со всеми его играющими призмами красок и бликов было невозможно – звон в ушах рассыпал хрупкие звёзды с облаков, и в туже секунду в глазах померкла расшатанная линия с остатками пришедших часов.
И часов этих было полчище. Лишь искры мимолётным своим взмахом возвращали заблудшие души назад. Ярчайший свет небольших софитов неподалёку проложил точечную белую дорожку к мученикам, предлагая им свою бескорыстную помощь. Чёрные, едва различимые на фоне дыма, ножки осветительных установок окружили парней со всех возможных видимых сторон, оставляя им самим продолжить движение в сторону безопасной от ультразвука зоны.
