Он снова кивает.
Мои глаза полны слез, но я сдерживаю их.
– Почему я нарисовала сердечки вокруг даты?
– Ты не рисовала.
Я с раздражением наклоняюсь, подбираю календарь с пола и трясу им.
– Ты поклялся.
– Ты сделала надпись, а сердечки нарисовал я.
– Ты? – Я потрясена. – Разноцветные сердечки? На календаре в…
– В твоей спальне. – Секунду он колеблется, потом продолжает: – И в твоем расписании занятий. И на календаре в моей комнате.
– В твоей?
– В моей, – шепчет он.
У меня перехватывает дыхание.
– Покажи.
Ноа кивает и открывает дверь. Мы пересекаем крохотную гостиную и входим в спальню. Ботинки стоят у аккуратно застеленной кровати, на письменном столе в углу в беспорядке лежат бумаги. Оторопело смотрю на старую футболку, выглядывающую из-под подушки, – уж очень она напоминает школьную футболку Мейсона, которую я стащила у него и использовала как ночнушку.
Резко поворачиваюсь к Ноа, и мои щеки вспыхивают от смущения, когда он кивает.
Ноа подходит к столу, берет календарь и протягивает мне.
Вот они, сердечки.
У меня дрожат руки, когда я провожу пальцем по надписи.
– Ноа…
– Мы очень ждали этого вечера, – едва слышно произносит он. – Очень.
– Почему же тогда ты позволил мне пойти с Чейзом?
– Я не позволял. – Ноа опускает голову. – Это был твой выбор.
– Но я уже сделала выбор. И если бы я помнила о нем, я бы никогда не согласилась пойти с Чейзом.
– Ты не помнила…
– В этом есть и твоя вина! – Мне стыдно, что я кричу.
– Можешь винить во всем меня. Я буду только рад. Пожалуйста. – Его голос звучит так беспомощно и тоскливо, что у меня все болит внутри. – Я с радостью возьму на себя любой груз, если это хоть чуть-чуть поможет тебе. Я не хочу тебя ранить. – Он подходит совсем близко, будто и правда хочет забрать у меня боль. – Если бы я не послушался тебя, если бы рассказал тебе все, что между нами было, я бы отпугнул тебя. Я не мог так рисковать.
– Ты бы не отпугнул.
– Откуда ты знаешь. – В его глазах отражается страдание, и у меня начинают дрожать губы.
– Ты просил Мейсона удалить что-то у меня с телефона?
Ноа морщится, молчаливо умоляя не задавать этот вопрос.
Но я не отступаю:
– Ты поклялся.
Он кивает.
– Что удалил мой брат?
– Сообщения… всю нашу переписку.
– А со своего телефона ты ее удалил?
Ноа опускает голову.
– Нет.
– Почему?
Он закрывает глаза, потом снова смотрит на меня, и печаль в его взгляде лишает меня сил.
– Потому что я не смог стереть твое последнее сообщение. Мне нужно было сохранить его, чтобы выжить.
– А что там такого, в моем сообщении? – шепчу я.
– Смысл, Джульетта. Смысл, который ты придала моей жизни и которого раньше у меня не было.
По моим щекам текут слезы, Ноа вытирает их, и это согревает меня, расслабляет.
Я открываю глаза, и наши взгляды встречаются. Я кладу ладони ему на грудь и вздрагиваю, ощущая, как бьется его сердце. Быстро-быстро, как и мое.
Ноа перебирает мои волосы, а я приподнимаюсь на цыпочки.
– Джульетта, – взволнованно говорит он, – что ты делаешь?
– Не знаю, – признаюсь я. Его губы теперь так близко. – Мне трудно понять, что я чувствую. А что ты чувствуешь ко мне?
Ноа молчит, но ему и не нужно ничего говорить – все написано у него на лице.
Он не смог бы этого скрыть, даже если б попытался; возможно, сейчас он и пытается…
Черт, она великолепна, само совершенство.
Она пришла ко мне такая рассерженная – и ведь вспомнила, где моя комната, – и теперь смотрит на меня с вожделением.
Моя милая понятия не имеет, что ей нужно, а ведь ответ так прост.
Не что, а кто.
Я.
Боль в ее голосе ранит меня. Буквально убивает.
Что я к ней чувствую?
Провожу костяшками пальцев по ее щеке, и она медленно моргает.
