Реальность на мгновение расщепилась. В одной из них Чживэй, нагрубив, уходила, во второй она отвечала на вопрос, отчего один из узлов в груди развязывался, и она испытывала облегчение. И почему-то она последовала вторым путем. Ей это было несвойственно, она привыкла все держать в себе, но то ли искренность Сюанцина, то ли желание облегчить свою ношу одержали победу над ней.
– Мои жестокость и эгоизм. Чувство вины.
Она притянула к себе колени, прижимая к груди, и продолжила мысль.
– Я бежала, бежала от своего прошлого, но оно меня догнало. И теперь оно стоит за моей спиной с камнем, готовое оглушить в любой момент. Я не контролирую ничего… даже себя.
Чживэй усмехнулась: разговор по душам казался ей кошмарнее местных снов. И все эти воспоминания Лин Юн в последнее время прорывались, словно река через обрушенную дамбу. Отсутствие жесткого контроля над своими эмоциями, к которому она привыкла, пугало.
Сюанцин положил ладонь на стол, рядом с ее, но не касаясь, проявляя тем самым уважение к личному пространству девушки.
– Не так давно я пошел навстречу своему прошлому, – тихо произнес он. – Я понял, что, как бы далеко я ни убегал, столкновение с его последствиями неизбежно.
Чживэй не понравился этот ответ.
– Почему? – резко отозвалась она. – Разве это справедливо? Я уже страдала, почему я должна еще страдать, думая об этом? Почему оно не может оставить меня в покое?
Сюанцин опустил взгляд.
– Справедливость – это ложное человеческое понятие, облегчающее горе. Она содержит ловушку: запирает в горе, уверяя, что справедливость однажды восторжествует. Однако этого может не случиться вовсе или ждать придется слишком долго. Например, десять тысяч лет. Нет, не нужно свою боль отдавать справедливости на откуп. Наше прошлое – часть потока жизни, и мы не можем оторваться от него, как река не может отказаться от своих истоков. Если я отвергаю прошлое, я отвергаю часть себя, свою сущность. Без прошлого я не являюсь целым – я всего лишь осколок, лишенный полноты.
Он сделал паузу, затем добавил:
– Мы можем отказаться от того, чтобы платить по счетам прошлого, но это не изменит того, что оно остается частью нас. Истинная гармония – в том, чтобы принять себя полностью, со всеми своими ошибками.
Рассуждения Сюанцина вызвали сопротивление в Чживэй. Даже если он прав, она вовсе не хотела сталкиваться со своим прошлым и тем более вновь возвращаться в то всепоглощающее чувство вины, которым она жила.
Что же касалось справедливости, то Лин Юн ее ждала целый год в надежде, что водитель, повинный в гибели ее семьи, понесет настоящее наказание. Однако всего через семь лет он выйдет на свободу и продолжит жизнь, а вот родных Лин Юн это не вернет. Это и было несправедливо.
– Хватит, – резко сказала она. – Все это пустые слова. Реальность такова, что не реши я стать справедливостью, не дожила бы до сегодняшнего дня.
Не желая больше ковыряться в логике собственных поступков, Чживэй переключилась на Сюанцина.
– Какие у тебя планы? Собираешься оставаться тут?
– Для начала спасти близких, затем спасти… – здесь он немного замялся. – Многих. А потом разобраться, кто я такой.
Кто такой Сюанцин? Вопрос, в котором и правда было бы интересно поковыряться. Вот только цели слишком уж расплывчатые.
– Это может занять всю жизнь.
Он улыбнулся.
– Тогда будет хорошо, что вся эта жизнь у меня еще впереди.
– Тебя послушать, так ты уже вознесся, весь такой понимающий.
Сюанцин покачал головой.
– Я был гордыней, затем я стал болью, затем я был никем, теперь же я испытываю гнев.
Последнее заинтересовало Чживэй. Знал ли он что-то о ее смерти?
– Гнев на кого?
В его красных глазах полыхнул пожар, который она видела в предсказании Бессмертных. Жаркий и безжалостный.
– На тех, кто бросил меня. На тех, кто предал меня. На тех, кто посмел уничтожить то, что дорого мне. Я бы хотел сжечь этот мир, чтобы они расплатились за свои ошибки. Сгноить этот мир…
– Ого, – невольно восхитилась Чживэй. Ей это было близко. – Ты верно размышляешь. Мы должны сами творить свою справедливость.
Однако Сюанцин покачал головой. На его губах опять заиграла нежная улыбка, от которой она почувствовала себя неуютно.
– Какой мир тогда я смогу предложить тем, кого люблю? Выжженную равнину? Вечное путешествие по пути зла, постоянную борьбу с врагами?
Произнося это, Сюанцин выглядел величественным, преисполненным древней мудрости и силы. Чживэй невольно восхитилась его волей к жизни, его упрямством в собственных убеждениях. Даже если они отличались сейчас от ее собственных, она прекрасно понимала, что он собирается построить нечто лучшее, чем она планирует предложить империи Чжао.
– Нет, – возразил себе же Сюанцин. – Не такого будущего я желаю дорогим мне людям. Я буду бороться за мир и любовь, потому что уничтожить их намного легче, чем создать.
