– Конечно, могу быть в чём-то не прав, но, как говорится, «истина где-то рядом». – Я вновь улыбнулся и, тихонько хлопнув задумавшегося Цаплина по плечу, засобирался на обход наших позиций, но сперва решил поговорить с тяжелораненым заместителем.
– Как ты? – ничего более умного, что бы спросить у открывшего глаза Тулина, мне в голову не пришло.
– Нормально, командир, нормально, – прошелестел тот.
«Нормально, блин, две пули в теле, одна из них хоть и вскользь, но по голове, еле шепчет от слабости, а всё туда же – нормально». Впрочем, действительно нормально. Если донесём – жить будет. Ещё всех нас переживет. И дай бог.
– И с пленным как-то неловко получилось… – Он за собой ещё вину чувствует, ой, дурак!
– И мать его! – выругался я. Все эти «языки» меня конкретно достали. Если бы не этот «язык», мы бы положили всех чехов тёпленькими, и бойцы, глядишь, целы были бы. Нет, чтобы я ещё раз… Из-за какого-то «языка»… Не из – за какого-то, а из-за своего собственного! Кто тебя, идиот ты этакий, за язык тянул? Теперь тебе, старый сукин сын, своих мальчишек до колонны довести. Довести и всё – до конца командировки на попе ровно! Ни вправо, ни влево, хватит, устал. Правда, устал. Достали меня эти командировки. Почти четыре с половиной года в горячих точках – это действительно много. Пора угомониться, пора…
– Командир, я спать… – Тулин закрыл глаза.
– Спи, Стёпа, спи. Нормально всё с пленным. Ты спи, а я пойду охранение проверю. А ты спи, завтра ни свет – ни заря вставать. Нам ещё идти да идти.
Я коснулся его холодной руки своими тёплыми пальцами, поправил укрывавший Тулина спальник и тихонько поднялся на ноги. Охранение я проверял всего полчаса назад, но хотелось пройтись, развеяться, а то что-то и впрямь тошно мне сегодня. Наверное, погода виновата. Я посмотрел вверх – сквозь ветки деревьев тускло просвечивал выплывший из облавы облаков месяц. Он гордо взирал на меня сверху вниз, словно похваляясь позолотой, выступающей на острых кончиках его рогов. «Рогоносец» – улыбнувшись внезапно пришедшему сравнению, я перехватил поудобнее автомат и тихо побрёл по ночному лесу. Где-то вдали привычно хоркали кабаны, одинокая лисица звонко тявкала, ей отзывалась другая, вскрикнула и замолчала потревоженная кем-то птица. Лес полностью погрузился во влажную и зябкую прохладу. Одинокая сова пронеслась тенью перед моим лицом и исчезла в сгущающейся темноте пространства.
– Чи, – окликнул меня залегший за кустом орешника Потапов.
– Свои, – тихо отозвался я, продолжая идти вперёд. Григорий, приподнявшись на локте, сел и в ожидании меня положил оружие на колени.
– Товарищ прапорщик, – его шёпот был едва слышен, и мне пришлось приблизить ухо к Гришиным губам, чтобы понять сказанное. – Я тут с ребятами говорил… – видимо, вопрос Потапова действительно волновал, потому как он на мгновение замялся. – Вы представление на награды писать будете?
Я мысленно усмехнулся и подтвердил его предположение.
– Буду, – короткий, ни к чему не обязывающий ответ.
– А на меня? – чувствовалось, что ему неловко об этом заговаривать, но как любому мальчишке хотелось приехать с войны не абы как. Не с одним значком отличника боевой и политической, а с чем-нибудь посущественнее.
– Посмотрим, – не хотелось пробуждать в нём ложные надежды. Пока что я планировал представить четверых – пятерых, а там как кривая вывезет. А то возьмут «зарубят» полностью, с них станется – основную задачу свою мы ведь так и не выполнили…
– Товарищ прапорщик, я тут стишок сочинил… – это было так странно слышать, что я невольно вздрогнул. – Послушаете?
Большей глупости в своей жизни я не слыхал, но, странное дело, согласно кивнул:
– Валяй, – и словно спохватившись, – только тихо-тихо.
– Я одними губами.
