– А дальше я пока ещё не придумал, – виновато пояснил он и замолчал. Молчал и я, осмысливая сказанное. Было, по меньшей мере, странно слышать в ночи стихотворение, тем более такое, тем более здесь и сейчас. Почему он вообще сочинил его, почему прочёл мне? Может, боялся, что к утру забудет, и никто никогда это стихотворение не услышит или… опасается ещё более худшего? А может, спешил сообщить о радостном обретении открывшегося дара? Не знаю. Я даже не придумал, что сказать в ответ, и вместо того, что бы похвалить или как-то иначе поощрить к будущему творчеству, буркнул:
– Ладно, бди, – после чего двинулся на обход позиций.
На свою днёвку к радистам и тяжелораненому Тулину я вернулся получасом позже, уже почти полностью освободившись от своих излишних терзаний и, буркнув что-то невнятное нёсшему службу Иванову, сразу же лёг спать. До утра оставалось совсем немного, требовалось быстренько уснуть, а там уже рассвет, там в путь и, наверное, всё будет хорошо… Да что наверное – наверняка!
Наступившее утро порадовало солнышком, правда, оно едва-едва пробивалось сквозь окутавший лес туман, но всё едино стало веселее – появилась надежда на помощь крылатой братии.
– Кашкин, общий подъём, двадцать минут на раскачку и трогаем, – меня внезапно стало томить ощущение упущенного времени.
– Есть, – отозвался за Кашкина Иванов, и я увидел, как он растворился в окутанных туманом зарослях орешника. А Кашкин, которому был адресован этот приказ, только лишь виновато развёл руками, следом потянулся и принялся как ни в чём не бывало укладывать в рюкзак разбросанные на ночь вещи. Выскочившая из-под сваленных в кучу продуктов мышь, едва не угодив ему под ногу, пискнула и скрылась в переплетении корней.
– Вот, блин! – выругался Кашкин, когда, запустив руку в продуктовую кучу, вытащил оттуда прогрызенную в нескольких местах пачку с галетами. То-то мне сквозь сон казалось, что кто-то всю ночь хрустит целлофановой обёрткой… Пришлось старшему радисту брать малую пехотную лопатку и прикапывать «надкусанную» пачку «армейских хлебцев» вместе с остальным приготовленным для «утилизации» мусором. Затем он принялся возиться с радиостанцией. Я же, быстро совершив утренний моцион, вскрыл банку тушёнки и, практически не жуя, умял её в две минуты. Запил остатками минералки и сунул пустую бутылку обратно в рюкзак с твёрдым намерением в ближайшем ручье пополнить запас живительной жидкости. После чего скрутил и сунул в рюкзак спальник, следом запихал полиэтиленовую плёнку, свернул и приторочил к рюкзаку коврик. Будучи совершенно готовым к движению, я с рюкзаком за плечами обошёл своих бойцов, удостоверился, что с Цаплиным и Бариновым всё в норме, и только тогда отдал команду на выдвижение.
Мы шли медленно, но почти без остановок. Я даже не стал останавливаться у ручья, чтобы пополнить запасы почти закончившейся воды. Для раненых вода у нас была, а для остальных… Пройти оставалось уже не так много, а там часовая тряска в грузовике и пей хоть залейся. Так что всё складывалось не так уж и плохо – время от времени глядя на часы и сверяясь с картой, я справедливо рассудил, что двигаясь таким темпом, в пункте эвакуации мы будем вовремя.
– Как мы и предполагали, – подполковник Остапенко ввалился в кабинет шефа, подтолкнул кресло и плюхнулся за стол полковника. – Ефимов обнаружил базу боевиков и, воспользовавшись благоприятной ситуацией, совершил налёт.
– Результат? – встрепенулся Черных, достал из-под стола полуторную бутылку минеральной воды, скрутил с неё пробку и сделал несколько жадных глотков.
– Уничтожено семнадцать боевиков, среди них одна женщина – смертница. Захвачено значительное количество оружия. В группе Ефимова трое раненых, один тяжёлый, – отрапортовал подполковник. – Сейчас Ефимов начал отход, двигается к месту эвакуации.
– Говоришь, боевик-смертница… – задумчиво пробормотал полковник. – Впрочем, ничего странного. Имурзаев давно и «плодотворно» занимается их подготовкой. На счету его «специалисток» не один десяток человеческих жизней. Значит, смертница… Пленных, как я понимаю, захвачено не было?
– Нет, – Остапенко почти виновато развёл руками и отхлебнул минеральной воды из поставленной на стол бутылки, – была попытка, но неудачная.
На какое-то время в кабинете наступила тишина, нарушаемая лишь полётом одинокой, бьющейся о стекло мухи.
– И всё-таки я уверен – нити подготовки покушения на президента идут именно к Имурзаеву, – на задумчивом лице полковника Черных царила хандра.
– Я тоже, – согласился Остапенко.
Метавшаяся по комнате муха наконец нашла какую-то щёлочку и начала упорно в неё протискиваться. Её манёвры не укрылись от острого взгляда подполковника Остапенко, и теперь он с интересом наблюдал, что у неё из этого выйдет.
– А времени остаётся всё меньше, – в хандре полковника прибавилось ещё немного грусти.
– Я считаю, мы уже ничего не успеваем предпринять. – Остапенко добавил туда ещё одну ложку дёгтя.
– И к чему ты это сказал? – насторожился полковник Черных.
– Необходимо отменить визит президента, – пояснил свою позицию Остапенко.
