– Щёлкать, не фига ей было тут делать. Только автомат рядом брось! – я сейчас, видимо, был похож на некоего кровожадного демона, потому как Гриша попятился, сморгнул, словно прогоняя от себя столь дикое видение, и поспешил уйти выполнять отданные ему указания. А я вновь остался наедине со своими мыслями.
Спустившиеся бойцы второй тройки ядра под прикрытием остальных до сих пор деловито стаскивали в кучу трофейное оружие и трупы. Я вновь погрузился в раздумья. Судьба „кавказского пленника“ никак не шла у меня из головы. Я колебался. Что правильнее – подать всё как есть, немного подкорректировав и свалив его смерть на чехов или, как и намеревался, промолчать? Ведь если убитый действительно наш, то возможно, правильнее разыскать в архивах, кто он, и сообщить родственникам. Но что лучше для них – надеяться, что он всё ещё жив, находится в плену и когда-нибудь вернётся или, передав в „руки“ хладный труп, раз и навсегда лишить надежды и бесперспективных ожиданий? Не знаю. Случись такое со мной… Я бы предпочёл, чтобы мои продолжали надеяться… Надеяться, надеяться, надеяться… Повторив так несколько раз, я прекратил свои метания и решил, что менять ничего не стану. Пусть ждут и надеются. А то, что тело будет гнить не на Родине… Никогда не понимал послевоенных перезахоронений. Никогда не был солидарен с поисковиками… Тем более, когда прах тела остаётся в одном месте, а кости переходят в другое…
– Гриша, ты закончил? – окликнул я фотографировавшего трупы сержанта – заниматься морализаторством над самим собой и дальше было бессмысленно. Пора начать отход. И делать это следовало в темпе.
– Так точно! – отозвался он, идя в мою сторону. – Фотоаппарат. – Потапов протянул „цифровик“ мне в руку, и тут же уточнил: – Вы как, сами идти можете?
Неужели я выглядел так паршиво?
– Нормально, не обращай на меня внимания. Царапина – она и есть царапина, вы лучше давайте живее разбирайте стволы, – отдав такую команду, я с тоской посмотрел на необследованные схроны, их общее количество заставляло призадуматься. Взорвать бы всё тут к ентовой бабушке, но у меня и взрывчатки столько нет и к тому беспрестанно ускользающее время…
– К чёрту! – решительно отмётая вновь появившиеся соблазны, я дал отмашку. – Двигаем ребята! Оружие на спину и двигаем!
Стволов было много, прочие трофеи тоже присутствовали, но едва ли не впервые на моей памяти мои спецы не взяли практически ничего из имущества – обшаренные карманы и мелкие сувениры не в счёт.
– Уходим! – поддержал меня Потапов, и я вдруг почувствовал себя не в своей тарелке, сообразив, что практически не руководил боем. Нет, не самоустранился, а просто, не подумавши, оказался там, где был не в состоянии это делать. И это было неправильно, очень неправильно, может от того и наши потери?
– Кашкин, связь с „Центром“! – мы выбрались на вершину хребта и заняли круговую оборону. Дождь прекратился, и лишь с деревьев, срываемые ветром, всё ещё слетали задержавшиеся на ветках капли.
– „Ясень“ – „Центру“, „Ясень“ – „Центру“, как слышишь? Приём, – радист, остававшийся всё это время на связи, не заставил себя ждать.
– „Центр“ – „Ясеню“, доложите обстановку, – потребовал решительный голос, в котором Кашкин тотчас опознал голос комбата.
– Бой закончился, – начал рапортовать он. – Потери противника – семнадцать человек, среди них одна женщина, – и слегка поколебавшись, – смертница. – Молодец, Кашкин, смертница – она всегда лучше, чем шалава. – У нас… – я показал пальцами „трое“ – трое „трёхсотых“, один тяжелый. – То, что тяжелораненый один – было правдой. К моей пущей радости Цаплин окончательно оправился от шокировавшей его первое время боли и теперь даже отказывался отдать пулемёт, разве что сунул свой рюкзак подвернувшемуся под руку Ивахненко. А радист продолжал говорить дальше. – Требуется эвакуация, как понял? Приём.
– „Центр“ – „Ясеню“. Эвакуация группы по координатам Х… У… завтра в тринадцать ноль-ноль.
Я вздохнул: как это ещё не скоро, но комбат прав, раньше мы не дойдём. А вертушки… Я поглядел на вновь густеющий, опускающийся с небес туман. Даже если разойдутся тучи – раньше середины следующего дня туман не рассеется, почва и воздух насквозь пропитались влагой… Так что на авиацию рассчитывать не приходится.
– Понял тебя! – отозвался мой радист, и прежде чем отключить связь, Шипунов задал вопрос, которого я ждал с самого начала.
– Что по захвату пленного? – вопросом как серпом по одному месту.
– Не донесли, – это уже я, отобрав микрофон у радиста. – Конец связи. – Беседовать с комбатом и дальше мне не хотелось. – Отключайся! – короткий приказ, и уловивший угрозу в моём голосе Кашкин, не раздумывая, щёлкнул тумблером.
„Язык“?! Да чхать я хотел на этого языка! У меня „тяжёлый“, и его ещё тащить и тащить!»
– Всё, сворачивайся! – и громко, во весь голос, чтобы слышали все: – Пять минут – начало движения!
Слишком далеко от базы мы не ушли. Темнело, и как только нам попалось подходящее для обороны и засады место, я приказал остановиться.
