Поднялись автоматы, и Герхард с вызовом выставил грудь вперед, стиснув зубы, и только продолжал считать. Сто двадцать три, сто двадцать четыре. Ему предстояло еще не раз выдержать этот момент, и не два, и не десять. Еще час назад он решил бы, что это настоящая пытка. Но не теперь.
Сто двадцать семь. Сто двадцать восемь.
Давай! Пристрели меня! Давай! По сторонам защелкало. Двое у стенки упали, а Герхард не замечал, что улыбается, не замечал, даже когда они со стрелком одновременно моргнули, сделали глубокие вздохи… и Герхард отдернулся назад.
Ему пришлось отвести голову, чтобы никто не увидел его попытки скрыть счастье. Он продолжал считать, но внутренне понимал, что теперь у него есть три минуты, чтобы расслабиться. На сто тридцатой секунде ему на голову падал кубик, на сто семьдесят второй кубик передадут. На двести восемьдесят четвертой снова поднимут оружие. И все это опять и снова уже не будет иметь значения.
Теперь Герхард понимал – нажатие кнопки возвращало время ровно на пять минут назад. Никто, кроме него, не замечал эти переходы. Нацисты все с таким же ужасом умирали, заключенные все с такой же неизбежностью убивали. Сохранялась только память у Герхарда, позволяя ему раз за разом переживать две минуты до падения кубика, и потом сколько он хочет – из следующих трех. И Герхард хотел их все, он пробовал на вкус каждую, он пил их, как божественный нектар, и даже когда палач второй раз поднимал оружие, он так же, рискуя забыться от вожделения, тянул, блаженно высасывая секунду за секундой.
Но пора было это прекращать. Стоило один раз не учесть что-то неуловимо важное в первых двух минутах – и автоматчик стрельнул бы, и каждые новые три минуты блаженства приходилось выигрывать у бездны, побеждая ее в игре духа.
«Последний раз. Все. Хватит», – думал Герхард, смотря на палача. Он чувствовал, что уже едва-едва сохраняет в себе видимость того взгляда, чувствовал, что уже устает от непрерывного напряжения, чувствовал, как сантиметр за сантиметром тысячеликая бездна мясисто забирается ему под череп.
Но поединок духа был выигран и на этот раз. Выстрела не последовало, кубик упал, а узник – Иван – подошел и протянул его Герхарду. А Герхард действовал мягко, будто бы собирался пожать руку. Он взял кубик и сразу же, без рывков, опустив голову вниз и, будто бы разглядывая следы на грязи, положил ладонь на пистолет. И, ненавязчиво скользнув пальцем к курку, выстрелил в землю, чтобы привлечь внимание. То, что последовало дальше, нельзя было назвать боем, потому что ни одна из сторон не двинулась, не произнесла ни звука, окаменев. Они так и стояли, держась за оружие, Герхард одной рукой, тринадцать сорок два – обеими. Герхард поднял глаза только в последний момент, перед тем, как начали стрелять.
Он подумал, что все объекты в мире имеют свою функцию. Иногда эта функция задана людьми, чаще – Богом, природой. Но еще чаще – это совместное творчество человека с миром. Это их игра. Чтобы победить в игре, человек должен разгадать функции окружающих объектов. А разгадав, использовать их по назначению. Функция Герхарда была в том, чтобы выжить. Он не знал, зачем. Не задумывался. Этот вопрос выходил за границы его философии. А вот функция тринадцати сорока двух была в том, чтобы умереть. Умереть, и своей смертью спасти Герхарда, закрыв его от пуль. Немец конечно не забыл свой недавний порыв, но какая сейчас в этом была польза? Игра сменилась, сменились функции. Не было необходимости жалеть или пытаться спасти тринадцать сорок два. Требовалось просто принять его функцию и сыграть им правильно. Поэтому, когда недавний заключенный, убитый в спину, обмяк и начал падать на Герхарда, нацист не почувствовал себя ни хорошо, ни плохо. Происходило то, что и должно было происходить.
Герхард только пожалел, что на этом заканчиваются их взаимоотношения. Ему казалось, что за десятки временных циклов они начали приходить к неестественному взаимопониманию, будто между ними наладилась особая связь, как между старыми друзьями или даже родственниками. Герхард не чувствовал, что совершает зло. Он делал то, что должен был. Не он задал правила игры. Он играл свою роль и глупо было бы ожидать, что он просто возьмет и согласится умереть. В этом просто не было бы никакого смысла.
Все изменилось в следующий момент. Над ухом пролетела пуля, и Герхард упал, рефлекторно нажав на кнопку.
Рядом опять всхлипывали. Тринадцать сорок два поднимал оружие. Кубика в руках снова не было. Кубик еще не упал. Нужно было ждать. Опять.
У Герхарда перехватило дыхание, так что он не успел сориентироваться. Он не ожидал повторения и теперь начал метаться.
«Подними глаза», – говорил внутренний голос. – «Ты должен поднять глаза». Но на этот раз Герхард не мог себя заставить. Он вдруг почувствовал запоздалый стыд, будто бы совершил предательство. И, что хуже всего, он чувствовал, что его состояние передается и палачу. Неожиданно ему стало тяжело дышать, захотелось как-то закрыться, куда-то сбежать. Но сбегать было некуда.
