Я тщетно надеялся, что он был один такой. Уже через неделю от ворот к дверям приемной зазмеилась очередь жалобщиков — либо скрюченных тоской, либо сжигаемых яростью. Их не била и не ломала собственная судьба. Они страдали от чужих судеб. И реки их слез питались не подземными источниками личных бед и печалей, а искрившимися на солнце горными родниками чужого счастья. В арсенале воителей равенства был лишь один, но очень тяжеловесный аргумент: если все на халяву, то почему кому-то больше, а кому-то меньше?
— А что я могу сделать? — кричал Мишка, когда вечером я приволок к нему ворох претензий. Приемную пришлось закрыть, а вокруг мэрии выставить дополнительную охрану. — Я разве мог предвидеть, что все так разрастется?!!
Он вышагивал перед макетом, временами останавливаясь и тыча пальцем в центр города.
— Ты только посмотри! Посмотри! В центре ни одной дороги новой не проложишь уже! А ведь там все давно задыхаются от пробок. Метро — и то еле расширили...
Прошагав так еще с четверть часа, он остановился и выдохнув:
— Хватит. Пиши, я диктовать буду.
На следующий же день я повесил на дверь приемной объявление:
«Все строительно-монтажные работы производятся только за пределами центральной части города, а также скверов и парков».
Мол, кто желает побольше да покрасивее, пусть учится жить на периферии. И терпит в очереди. А то крутоваты у вас запросы...
Топтание у мэрии прекратилось. Но когда через три четыре дня я проснулся, как обычно, где-то между утром и днем, мне показалось, что за окнами больше не слышно птиц. Вернее, птицы пели, но их рулады заглушал какой-то монотонный журчащий шум — как от бегущей прямо перед крыльцом горной речки. Я уже привык к красивым сюрпризам от Мишки и поэтому выходил на террасу с чувством ППП, как мы это про себя называли, — приятного предвкушения прекрасного. Но во дворе ничто не изменилось. Шум доносился из-за забора, над которым рдела заря красных полотнищ — знамен и транспарантов. «Всем — равные условия!», «Мы — за справедливость!», «Мэр, будь с народом!» — кипящие волны категоричных требований готовы были перехлестнуть через ограду. Я устремился на второй этаж. Мишки там не оказалось. Приоткрыв занавеску на балконном окне, я отшатнулся: за воротам колыхалась толпа — тысяч десять, не меньше...
— Всем — поровну! — хором вопило народонаселение и потрясало плакатами с лозунгом «В общем городе — на общих основаниях!».
Мишка, как водится, лобызался с макетом.
— Как жить будем? — бросил я с лестницы.
— Как жили, так и дальше проживем, — ответил он, не поднимая головы.
— Миш, их там целая орда...
— И что теперь? Прикажешь каждого обнять и уважить? Давай снова перекроим весь город шиворот-навыворот, авось на время успокоятся! Пока им опять что-нибудь в голову не взбредет.
— А мне что сейчас делать то?
— Тебе — ничего. Я уже все сделал, — и Мишка сунул мне в руки лист бумаги.
«УКАЗ О СТАТУСЕ КВО» — заглавие было отпечатано жирным шрифтом. Далее строчными буквами Мишка возвещал миру, что мир должен остаться прежним. И никто не вправе требовать чего-то сверх того, что уже получено. Кому не нравится — пусть уезжает. А бузотеров сами выселим. С балкона я командирским басом зачитал все. Когда в теплом полуденном воздухе растаяло последнее восклицание, из-за забора, поскрипывая, выкатились автобусы с ОМОНом.
Город омертвел. Как если бы грянула эпидемия или сезон всеобщих отпусков. По улицам и переулкам прохаживался только ветер, желтый от пыльцы. То тут, то там из темных окон выныривали головы настороженных жильцов, чтобы сразу же нырнуть обратно. Порой во дворах появлялись дети, но в песке они копошились без задора — точно песочницы были офисами, в которых отсиживают срок с десяти до шести.
— Вроде, мы их уняли, — задумчиво цедил Мишка. — Но вся эта тишь и благодать какая-то нездоровая. Не умиротворяет совсем.
В одну из ночей, выйдя из гаража, мы обнаружили, что на улице необычайно светло и жарко. Неподалеку полыхал многоэтажный дом, в который только месяц назад вселились новые жильцы. Он горел целиком, от первого до последнего этажа. Но пожарных сирен не было слышно, а соседние улицы не исходили воплями и визгом. Город просто наблюдал. Когда мы примчались к дому, то обнаружили возле него группку людей. Они носились между телами, распростершимися на освещенном пламенем асфальте. Из тех, кто прыгал с верхних этажей, не выжил никто.
— Я больше не буду им ничего строить, — прошептал Мишка утром, глядя на черный остов высотки, по которому, как черви по трупу, неторопливо ползали пожарные бригады.
