— Откуда ты знаешь, что и где построят?
— Откуда — чего?.. — Мишка не поднимал головы от своего стола ящика, с пинцетом в руке колдуя над каким-то каркасом.
— Откуда знаешь, где и что изменится? Ты начинаешь клеить многие... вещи, строения... ну. в общем, многие детальки у тебя готовы раньше, чем они появляются в городе.
На нее нацелился черный коршун сдвинутых бровей.
— Слушай, ты чего-то не того...
— Да ладно. Миш, не заливай мне! Я уже неделю за тобой слежу и вижу, что ты собираешь.
— А что такого я собира...
— И, кстати, когда я беседки те заметила, ходила в парк. Их там не было! Только через день появились Я и у палы спрашивала, он тоже ничего не знает. Им там, между прочим, давно интересно, что происходит. Но я пока ничего про тебя не говорила. Так что давай — колись: кто делает городу такие подарочки? Наверняка вас целая бригада.
Это был просто гудериановский танковый удар — внезапный и сокрушительный. Можно было подумать, что Мишка вот вот потеряет сознание. Он опустил обе руки на ящик, и, обмякнув на споем стуле, тупо смотрел в стену. Я попытался поправить положение: демонстративно скрючившись, что есть сил затрясся от беззвучного смеха. Сквозь который натужно выдавил:
- Алена, ты бредишь. .
Алена молча спустилась вниз по лестнице.
- Как думаешь, трепать будет? — с безнадежной унылостью спросил Мишка.
— А какая разница? Кто поймет, в чем дело? Она вон и сама-то не разобралась.
— Не скажи. Геморрой можно нажить знатный. Может, поночуешь у меня немного?
Пришлось.
Мы два дня промаялись от скуки. Что-либо клеить Мишка не отваживался, а других занятий гаражный быт даровать нам не мог. Я притащил было из дома учебники, но лишь только открывал их, как чувствовал, что кровь скисает прямо в жилах. Филология меня больше не трогала. Да и вся прежняя жизнь в сравнении с тем, что творилось с нами теперь, казалась какой-то блеклой, никчемной, пустой. И днем, и ночью мы посменно дрыхли на раскладушке. Никто не объявился. Ни мэрские, ни милиция, ни старшие по подъездам — никто. Алена либо преднамеренно смолчала, либо просто не сумела облечь свои подозрения в тезис, который человеческий мозг в состоянии переварить.
На третий день где-то после обеда я проснулся с желанием смотать удочки хоть ненадолго. Просто чтобы помыться. Мишки на чердаке не было. Одиноко блуждая вокруг макета, я собирал с запыленных ящиков свои книжки. И тут мне показалось, что внизу, на улице, кто-то разговаривает. Я навострил слух. Так и есть. Два голоса. Один — возбужденный, громкий, с хриплым придыханием, а второй — слабый, вкрадчивый и немного монотонный; будто молитву читает. Спустившись, в приоткрытую дверь я увидел Мишку, который убежденно что-то кому-то доказывал, время от времени со страстью прижимая к груди правую руку. Я заскрипел дверью и вышел. Перед Мишкой ссутулилась крохотная бабулька в шерстяном пальтишечке и громадных, выше колен, валенках. Она подняла на меня глаза, потрясла головой и прошептала слова, из коих я понял только то, что у бабульки почти нет зубов.
— Павалста, милки!
Продолжая потрясывать головой, она медленно развернулась и заковыляла прочь.
— Чего хотела? — спросил я, когда старушка скрылась за пс следним гаражом.
— Просила, чтоб ей забор подправили, — Мишка продолжал рассеянно глядеть в то же место, где минуту назад стояла бабушка.
— Кто — мы с тобой?
— Если бы мы с тобой, это еще куда ни шло. Но она уверена что у нас тут «орханизацья»! Черт, наша дуреха все-таки пошла языком чесать!
Я опять заходил вокруг Мишки по кругу. Надо же, какую забавную привычку породила чердачная жизнь — пусть и временная!
— Ну ты ведь знал, что рано или поздно это должно случиться.
— Знал. Но надеялся, что не так скоро.
— И что будешь делать?
— Забор ей сделаю, что еще?! Не думаешь же ты, что мне жалко для старушки пяти минут и нескольких щепок!
— Но ведь... к тебе тогда ломанется весь город.
Мишка откинул голову, купая глаза в прощальном свете октябрьского неба.
— А город, как видишь, уже ломанулся. Днем раньше, днем позже — теперь не важно. Полезли наверх, а то зябко что-то!
Зябко — это было мягко сказано. Осень уже студила немилосердно, и в тот день я сбежал домой, не вынеся немытости и спартанства. Но ночью выяснилось, что вдали от Мишки и макета просто невозможно спать. И спозаранку, пока никто дома не опомнился, я собрал теплые вещи и рванул назад. Рванул так,как люди не рвутся к отчему дому после тюрьмы или долгих лет на Крайнем Севере. Учеба уже не волновала, пиво и девушки — тоже; все былое затуманилось, расплылась в тихих сумерках. Там, и только там, в пыльном, душном гараже, негасимо светилось то, ради чего я родился. Я должен был участвовать в этом! А если и не участвовать, то хоть малость посидеть рядышком.
