Еще не добравшись до Мишкиной обители, я увидел, что у гаражей собрались люди — человек двадцать, не меньше. Первая мысль была самой простой: традиционное заседание мужицкого клуба. Начнут с обсуждения шаровых, патрубков и цен на зимнюю резину, а закончат отправкой ходоков к ларькам. Но в толпе было неприлично много женщин — существ, недостойных гаражного священнодейства. Все топтались на месте и оглядывались вокруг, явно что-то выискивая. А над толпой, отскакивая от стенок, повторяясь то тягучим басом, то трусоватым визгом, то сиплым шепотом, носилось одно-единственное слово. «Они». Стиль безграничное и столь конкретное русское понятие! «Они там знают», «Они там должны», «Они там разберутся», «Они там выслушают»...
— Ты готов? — крикнул я в мерцавший тусклой желтизной проем чердачного лаза.
Это были ледяные, но сладкие месяцы. Как банка сгущенки, тайком взятая из холодильника. Такой осень бывает, только когда влюбляешься. И сверлящий уши ветер, и грязюка, к утру покрывающаяся ледяной коркой, и сирая голь деревьев, и безысходная небесная хмурь — все это просто фон, театральная декорация. ничего не значащая в твоей жизни. Ты видишь тоску, но не чувствуешь ее. И безмятежно наблюдаешь, как яркие краски отшелушиваются от гигантской всемирной фрески, оставляя нечеткие серые контуры. Чужие похороны, чужая война, чужая разлука...
Кремовая дымка эйфории окутала не только мое нутро, но и весь город, который начал цвести вопреки общему осеннему распаду. Из холодного воздуха возникали новые дома. За ними разбивались скверы, наводились мосты, прокладывались дороги. Народ уже не гадал, откуда все это сваливается: кто-то и вправду решил, что Мишка руководит тайной артелью благодетелей, кто-то зачислил его в колдуны, а кто-то предпочитал вообще ни о чем не думать. Довольно и того, что мечта сбывается, а уж как ее исполняют— вопрос десятый. Да разве сами мы не бежали мыслей о том, какая могучая сила вдруг закружила всех в этом счастливом вальсе? Я больше ни разу не говорил об этом с Мишкой, но читал такой же восторженный ужас в его глазах. Лишь когда темными ночами ноября я просыпался на чердаке и лежал, безучастно слушая всхлипывания разогретого масла в обогревателе, в нутро мое солитером заползал страх неведомой кары. Мнилось, что диво, завладевшее нашими жизнями, в любой момент потребует расплаты за свои свершения. И самым чудовищным наказанием будет внезапное и всесокрушающее торжество обыденности. Все просто окажется пьяным бредом — тем самым, что начался, когда мы с Мишкой набуздыкались пива, а потом ходили обниматься с голубятней. Я очнусь от него, стоит только выйти из гаража на свежий воздух. И я боялся. Боялся выйти один.
Толпы начинали стекаться к гаражам еще до рассвета. Здесь теперь сидел новый мэр — любимый и почитаемый. Князь, к которому шли на поклон со слезой и надеждой. А я — слышите, я! — был его секретарем. Даже в мире чистых теорий и абсолютной гипотетики не существовало просьбы, которую Мишка не мог выполнить. Он переносил магазины поближе к домам и расширял жилплощадь пенсионерам, перекрывал крыши и выделял машиноместо, сажал сады и возводил в них частные коттеджи. Макет разнесло до такой степени, что на чердаке не осталось места для жилья. И мы, перенеся боксы, прилепили к гаражу двухэтажный дом, в котором могли и жить, и принимать просителей. Мишка спал на втором этаже, я — на первом. В восторге были все. Кроме одного человека.
Я не видел, как он приехал. Тем утром я заспался, а когда наконец встал, Мишки в доме уже не было. Не отыскав его и в гараже, я вышел во двор — в наш новый двор, обнесенный высоким деревянным забором и свободный от машин, боксов, луж машинного масла и древних запчастей безвестного назначения. Даже свежий снег на этом дворе казался плодом Мишкиных замыслов. Следы на нем вели к приоткрытой калитке. Еще не дойдя до нее, я расслышал из-за забора разговор на повышенных тонах. Из громкоголосой сумятицы мой слух успел вырвать только одну фрезу.
— Ты, что, сопляк, правда решил, что я боюсь?
Затем хлопнула автомобильная дверца и послышался звук отъезжающей «Волги» — уж его то ни с чем не спутаешь! Когда я выбежал за ворота, там стоял только Мишка. Машина мэра уже заворачивала за угол. На мой вопросительный взгляд Мишки ответствовал широким, от плеча, махом шашки руки.
— Не обращай внимания Фигня
— А он что..
— Фигня! Фигня, я говорю. Все. Забудь!
Каждый новый день добавлял в его голос повелительной стали, но ссориться с ним сейчас было бы пагубнейшим из сумасшествий. Я промолчал. Хотя забыть этот нервный, с пробуксовкой старт мэрской «Волги» было сложно. Тем более что уже вечером нас заставили его вспомнить. Вместе с сумерками во двор нагрянули три другие черные машины — две «БМВ» и «Мерседес». Как горох из рваных пакетов, из авто повысыпались стриженые качки. Я еще не успел сосчитать их, когда они уже скрутили Мишку и, запихнув в одну из «БМВ». укатили.
