Но не стоять пришибленно, по-рыбьи ловя губами воздух и бракуя одно за другим вроде бы правильные, убедительные, сильные слова... совершенно беспомощные и бессмысленные. Я стала сотрудником шарашки, как только оказалась за воротами, говорил Женька. Я — изначально подчиненная, слабая, гонимая, иначе и не попала бы сюда. Я не могу ни требовать, ни угрожать, ни шантажировать. Только униженно просить... что, скорее всего, тоже не имеет смысла.
—У него астма, — выговорила почти неслышно. — Если начнется приступ, ему нужно немедленно дать лекарство...
— У нас прекрасное медобслуживание.
Он отозвался, не глядя и не отвлекаясь от своих бумаг, на автомате. И тут же напрягся, словно осознав прокол, поднял голову и встретился со мной взглядом.
И я сказала — в упор, прямо в его недовольно-никакие глаза: ’
— Значит, мой сын все-таки у вас. Вы признаете.
— Я ничего не признаю и не отрицаю, я только хочу сказать вам, Аллочка, — он скупо и неубедительно подпустил в голос отеческих интонаций, — в порядке исключения, разумеется: успокойтесь и ступайте на рабочее место. В нашем учреждении не приветствуется синдром наседки. А для нужд сотрудников с детьми оборудована специальная комната, вас должны были поставить в известность.
— Где это?!!
Я подалась вперед — и вздрогнув, замерла. ,
В воздухе разлился звучный музыкальный звон. После секундной тишины — снова, чуть длиннее, с переливчатыми модуляциями.
— Вы опоздаете, Алла, — сообщил шеф. — А ведь вы пока на испытательном сроке. Вам не стоит начинать с опозданий.
По коридору двигались люди. Бесчисленные люди по нескончаемому коридору. В обоих направлениях. Иногда сворачивали и скрывались за какой-нибудь дверью. Поравнявшись со мной, здоровались экономным кивком и кратким неразборчивым приветствием. Сплошь незнакомые лица, никого из тех, кто вчера гулял у меня на корпоративной вечеринке. Или я просто их не узнавала?
Двери по обеим сторонам коридора выглядели, как я заметила еще вчера, совершенно одинаково, без номеров и других опознавательных знаков. Надежды отыскать свое рабочее место не было никакой. Обратиться к кому-нибудь за помощью? Странноватая просьба, непонятно даже, как ее сформулировать: не зная ни своей предполагаемой должности, ни отдела, где я, по идее, должна работать. Идти, заглядывая во все подряд двери, пока не наткнусь на Женьку или Николая?..
Женька говорил про детскую комнату. Он знает. И Коля тоже знает. И я могла узнать еще вчера, а вместо этого... дура. Надо было с самого начала позаботиться о Димке, не собиралась же я держать его каждый день возле себя, в рабочем кабинете. Синдром наседки... н-да, если разобраться, шеф где-то прав. Но похищать ребенка среди ночи?! Зачем?!!
Димка, наверное, уже проснулся. И ему страшно. Каким бы ни было у них медицинское и прочее обслуживание — ему очень, очень страшно одному, без меня.
Вздрогнула, услышав очередное приветствие-скороговорку. Не надо. Не думать, не воображать себе в красках, Димке это не поможет. Просто усыпить бдительность, якобы приступить к работе, потом как можно скорее выяснить, где она находится, детская комната, — в этом же здании?., вряд ли, хотя все может быть, — добраться туда и... и...
Приложить все силы к тому, чтобы снова оказаться за воротами шарашки.
А коридор действительно не кончался и не сворачивал. Перехода на нижний уровень, который мне вчера показывали, я тоже никак не могла найти; впрочем, вчера мы точно не заходили так далеко. Идти было странно легко: по-видимому, пол тут спускался вниз по незаметной наклонной плоскости. Что-то вроде тоннеля метро, уходящего под землю на бог знает какие глубину и расстояние. Возможно, это и вправду был раньше тоннель, не метро, конечно, скорее каких-то военных коммуникаций. Хозяева шарашки, разумеется, военные, кому еще. Ну, или какие-нибудь международные спецслужбы. Шеф, от которого я недавно пыталась чего-то добиться, вряд ли в самом деле главный здесь, не исключено, что он вообще подставная фигура.
Но все это совершенно неважно. Я не намерена больше вникать, пытаться разобраться, что представляет собой шарашка, с чем ее едят и почему ей с таким фанатизмом служат. Мы просто сбежим отсюда. Я и Димка. Сразу же, как только я его найду. Сбежим — оставив за скобками все сомнения, страхи и опасности, от которых я будто бы избавилась, скрывшись здесь. Да и не стоят они того. Подумаешь — страшная месть бывшего мужа... который скорее всего и думать о нас забыл, тот звонок в приемную явно был режиссерским ходом, довольно простеньким на фоне последующих. Проехали. Только найти Димку. И бежать. Все, что дальше, — неважно.
«Мы оттуда сбежали. Но, видимо, будем возвращаться...»
Вот только не надо. Есть другая цитата из того же источника на ту же тему: «Шарашка тут не при чем. Не проецируй на себя, это бессмысленно».
Я и не проецирую. У нас все будет по-другому, у меня и Димки. Мы сбежим из этой инфернальной шарашки, забудем ее, как мрачное недоразумение, а там посмотрим.
