Я кричала, срывая голос в морозном воздухе, — а поселок молчал, как будто нет ничего естественнее и полезнее для здорового сна, чем истошные женские крики в ночи. Но в тот, все еще первый длинный момент, я не думала о том, спит ли кто-нибудь под этими крышами, одинаковыми, словно грибки на зимнем пляже. Я подумала: Димка отозвался бы, точно. И если он не отзывается, значит...
И тогда — начала тарабанить во все подряд окна, выбивая на ледяных и гулких, как листовое железо, стеклах, призыв о помощи, не знаю, о какой именно, однако необходимой, ведь с Димкой могло случиться — случилось?! — что-то такое, с чем никак не справиться одной...
Но коттеджи стояли темные и безмолвные. Все как один. До последнего, уже почти на опушке леса, в который я по инерции все еще пыталась достучаться. Не бывает настолько крепкого сна. Так может молчать лишь пустота.
Никто здесь не живет. Ни Коля, ни Женька, ни Олег, ни Марфа с мужем-программистом, ни любитель архитектуры, ни стриженая барышня, да и никто из тех, кто собирался у меня на «корпоративную вечеринку». И некогда постигать, кому и зачем пришло в голову сфабриковать для одной-единственной меня такую глобальную фальшивку. Потому что если возможно даже это — значит, здесь, в шарашке, возможно все. И Димка... никуда бы он ни пошел сам среди ночи. Я знала, с самого начала знала совершенно точно.
Начинало светать: уже почти Весна, солнце встает гораздо раньше, чем в разгар зимы. Правда, до восхода как такового еще далеко. И тем более далеко до начала рабочего дня... хотя кто его знает. Прямиком через лес—к основному корпусу, где я проходила тесты, где кабинет шефа. Человека, с которым мне необходимо поговорить. Срочно. И совсем в другой тональности, нежели мы с ним беседовали раньше.
Я пыталась идти, просто идти, восстанавливая дыхание, — но все равно срывалась на бег, то и дело теряла тропинку, проваливаясь в снег, ноздреватый под ломкой корочкой наста. Кто-то прошмыгнул в скрипучих ветвях над головой — белка, птица? — сверху посыпались хлопья, мазнули холодным по лицу. Я буду разговаривать жестко, очень жестко. Димка — это была их ошибка, непродуманная, фатальная. А если у него начнется приступ?!..
А если у него начнется приступ?!!!
Быстрее, еще быстрее... Этот лес, он давно должен был кончиться, мы же проходили его за полчаса прогулочным шагом... Может быть, я сбилась с пути? Может, тут вовсе не одна тропинка? Как оно выглядело снаружи, это здание, похожее изнутри на коробку от безразмерной лампы?!
Вот. Кажется. Если я ничего не перепутала, не пошла в перпендикулярную или противоположную сторону. Уже почти светло, наверное, часов семь или даже полвосьмого, неважно, кто-нибудь же должен там быть! Хоть кто-нибудь...
— Откройте!!! Откро...
— Ну что ты орешь? Достали уже, только-только приляжешь, а оно орет ни свет ни заря... Как психи, так завсегда в мое дежурство, нет бы Михалычу такое счастье... Кончай тарабанить, стекло выбьешь, дура. Вот, не видишь, открываю уже...
— Где мой ребенок.
Получилось глухо и смазанно, даже, кажется, без вопроса. Все, что клокотало и металось во мне, скручиваясь в раскаленную пружину-смерч, способную смести любое, пускай объективно непреодолимое препятствие, потухло, выдохлось, провисло, потеряло силу. За те два с половиной часа, что пришлось провести в холодном пустом коридоре, в неподвижности, противоестественной, как жизнь без дыхания или воды.
— Во-первых, доброе утро. Во-вторых, дайте мне раздеться. .
Директор прошел в кабинет, едва не задев меня широкой полой расстегнутого плаща, слишком легкого для нынешней погоды; впрочем, шеф же наверняка на машине, а возможно, никуда и не выходил из этого непонятного здания... Господи, при чем тут его плащ?!!
Бросилась следом... хотела броситься, но уже не было никаких сил. Просто вошла, неловко прикрыв за собой дверь.
— Я хочу знать, где...
— А в-третьих, Аллочка, — он не оборачивался, разыскивая что-то у себя на столе, — вы у нас человек новый, поэтому я вам объясню, но учтите, это в последний раз. Так вот, я не занимаюсь личными проблемами сотрудников. Если у вас возникли вопросы по работе, можете их задать, но с личными, а тем более семейными делами, пожалуйста, справляйтесь сами.
Быть спокойной и твердой. Очень твердой... очень спокойной...
— Я не приступлю к работе, пока мне не вернут сына.
Взгляд искоса, вполоборота:
— Жаль терять такого сотрудника. Но хорошо, что вы передумали до того, как подписали контракт. После было бы сложнее с юридической точки зрения. Что ж, я вас не задерживаю.
Я должна была ворваться, как горячий вихрь, схватить его за плечи, этого невозмутимого подлеца, не дать опомниться, бросить в кресло, нависнуть, прижав к его горлу ножик для резки бумаги. Или войти, держась независимо и даже вызывающе, говорить с веской издевкой, последовательно нанизывая четки неопровержимых аргументов с едва уловимым пряным запахом шантажа. Или...
