Прищурив и без того узкие недобрые глаза, Китаец тщательно перетасовал колоду. Завершил тасовку залихватской врезкой и размашистым полукругом двинул колоду по столу Гнилому — подснять. Продемонстрировав фиксатый, траченный кариесом оскал, Гнилой выполнил съём, по-жигански чиркнул спичкой о ноготь, поднёс прикурить Ершу и прикурил сам.
Морщась от смрадного дыма дешёвого босяцкого курева, Китаец раздал. Игра шла уже третий час, и пока ни одному их троих не удалось ни ухватить за горло шалавую девку Фортуну, ни закентоваться с её родным братцем — пижонистым мальчиком Фартом.
— Прошёлся, — Ёрш небрежно бросил в центр стола видавшую виды купюру.
— Дал и я, — поддержал Гнилой, уравняв ставку. — По лобовой хожу, по тузу.
— Кайся, грешник, туз в лобешник, — усмехнулся Китаец. Прикрыв свои карты ладонью, он уколол их взглядом из-под блатного прищура. Побарабанил пальцами по столу, изображая нерешительность, и сказал: — Десять в гору, господа фраера.
Китаец отсчитал десяток купюр из лежащей перед ним стопки и вальяжно бросил их в банк.
— Замерил, — без раздумий уравнял ставку Ёрш.
Теперь настала очередь Гнилого. Мусоля в губах наполовину скуренную сигарету, он изучил свои карты, покивал нечёсаной башкой и сказал:
— Десять и сто по рогам.
— Зарыл, — сдался Китаец, бросив карты в колоду. — Сражайтесь, пацаны, наша не пляшет.
— Сто, и тебе... — Ёрш замялся, затем решительно сгрёб лежащие перед ним деньги и, не считая, двинул в банк. — И тебе всю мебель.
— Всю мебель, говоришь? — Гнилой подарил партнёру тусклый взгляд невыразительных, вечно слезящихся от трахомы глаз. — А если я оберну?
— Не пугай, пуганый, — жёстко проговорил Ёрш. — Лавэ есть? Оборачивай.
— Лавэ? — Гнилой жадно затянулся и выпустил дым через нос. — Лавэ-то есть. Он достал из внутреннего кармана засаленного пиджака внушительную пачку долларов. — Зелёные, — констатировал Гнилой. — Здесь двадцать кусков. Потянешь?
— Ни себе хрена, — присвистнул Китаец. — Ни хрена себе заварили секу.
— Сека губит человека, — согласился Гнилой. — Так потянешь?
Ёрш вновь проверил пришедшую комбинацию.
— Проиграю — должен буду, — угрюмо сказал он. — Ставь.
— В долг здесь не катают, — Гнилой заплевал окурок и бросил его на пол. — Если засадишь, ответить придётся.
— Как ответить?
— Как положено — отработаешь, — Гнилой повернулся к Китайцу. — Прав я?
— Прав, — подтвердил тот. — Просадишь — отработать придётся. Дело тебе найдём.
— Ну?! — насмешливо спросил Гнилой. — Годидзе?
— Пошло, — выдохнул Ёрш. — Ставь бабки на кон.
Не люблю я ночные смены. Впрочем, кто их любит, разве что стажёры, но у них нелюбовь к ночным сменам ещё впереди...
— Здравствуйте, Олег Саныч, — не дала додумать Галка. — Что-то вы сегодня, мне кажется, немножко помятый. Не выспались? А может быть, — Галка сделала страшные глаза, — вам кто-нибудь мешал спать? Точнее, мешала?
Ох уж эти стажёры. Тот факт, что большинство сотрудников «Ангехрана» ни с кем не спит, от них скрывают. Вернее, не то что скрывают. Шила, как известно, в мешке, тоже, как известно. Так что не скрывают, а скажем так, замалчивают. Потому что рано или поздно стажёры станут сотрудниками. И скорее рано, чем поздно. Не все, конечно, и даже не половина. Меньшая часть. И совершенно ни к чему делать эту часть ещё меньше, запугивая молодняк слухами о, прямо скажем, скудной, а то и вообще никакой интимной жизни будущего ангехранца.
— Кофе сотвори, — попросил я и, обогнув Галку, двинулся в диспетчерскую. Семён, мой сменщик, едва сдерживая зевоту, пожал мне руку.
— Ну как? Красные в городе? — отпустил я дежурную шутку.
Красным светились точки на экране монитора, отображающего карту района. Светились лишь в том случае, если индикатор клиента диагностировал критическое состояние. То, в котором тот становился опасным для окружающих. Именно в тот момент, когда жёлтая точка краснела, и начиналась наша работа. С жёлтым цветом мы не боролись. Он означал, что клиент потенциально готов покраснеть, но пока что лишь потенциально. Ну, а специфика наших подопечных такова, что когда жёлтый цвет менялся на нейтральный зелёный, куратор лишь пожимал плечами в недоумении. Адекватное состояние клиентам «Ангехрана» было, мягко говоря, несвойственно.
— Всё, как обычно, — устало сказал Семён. — Среднестатистически. Восемь покраснений за день. Одно серьёзное, остальные так, чепуха.
— Что за серьёзное? — лениво поинтересовался я.
— Да Баран ширнулся и вылез поутру из притона. С пером.
— Баран, Баран... — принялся вспоминать я. — Это такой рыжий верзила, отмотавший червонец за вооружённое ограбление?
— Да нет. То Козёл, — у Семёна была феноменальная память. — Он же Козлов Иван Николаевич. А Баран — педофил, развратник, пятнашку строгого мотал.
— Вспомнил, — сказал я. —Давно не слышно было сволочуги. Выполз, значит, на свет божий. И что?
— Да ничего. Там все линии сходились на том, что встретит он нынче ночью малолетку. Пока альтернативную линию в третьем слое отыскал, пришлось попыхтеть. Так что Баран сейчас зелёный, как молодой салат.
