— Без свидетелей у гуру ничего не получалось! Для создания нужного душевного состояния Пери-бабе необходима была публика, поклонение, нужны были восторженные взгляды толпы. Нет, Игорь, наедине не получилось бы. Итак, при всем народе гуру производит склейку, и в руке его оказывается статуэтка из антивещества. Масса — граммов сто, как обычно. Сколько времени занимает процесс склейки? Теория об этом не говорит, но, скорее всего, это время сравнимо с квантовым — совершенно ничтожные доли секунды. Начинается процесс аннигиляции — первые атомы антивещества сталкиваются с атомами вещества обычного, возникает ливень нейтральных пи-мезонов, которые, в свою очередь, превращаются в жесткие гамма-кванты. До появления первого гамма-кванта проходит — это в теории достаточно хорошо известно — около стомиллионной доли секунды. Пери-баба ничего еще не успевает ощутить. Акчурин — тем более. Но у него в руке прибор, способный фиксировать жесткое излучение, отмерять время и производить выбор реальности — произвольный выбор, заметьте, поскольку генератор случайных чисел разумом и сознанием не обладает. Смотрите: расстояние от гуру до Акчурина — несколько метров, да? Это расстояние фотон пробегает за стомиллионную долю секунды. Процесс аннигиляции только-только начал развиваться, сотня-другая атомов превратилась в пи-мезоны, а первые гамма-кванты уже разлетелись по сторонам, и один из них попадает в прибор Акчурина. Этого достаточно. Срабатывает генератор случайных чисел, происходит очередное ветвление, сознание в этом не участвует, значит, это ветвление подчиняется закону, который запрещает склейки между разнозаряженными ветвями... Понимаете?
— Продолжайте, — буркнул Катасонов. — Вы так эмоционально описываете...
— Да, собственно, все. В той ветви, где оказываются Акчурин, гуру и весь остальной мир, нет никакой склейки с антиветвью, в руке у гуру обычная статуэтка, он даже ожога не успевает получить, потому что весь процесс этого двойного перехода продолжается меньше микросекунды. А люди в ашраме и вовсе ничего не замечают, все идет, как обычно. И лишь Акчурин знает, что доказательство получено, потому что видит: в момент так называемой материализации прибор зафиксировал всплеск гамма-излучения. Всего несколько фотонов, но достаточно и одного, чтобы доказать теорию, верно?
— Это вы уже фантастическую версию излагаете? — мрачно произнес Катасонов. — Как все могло произойти, если бы... А дальше — успех, публикация, признание, Нобелевка... Да?
— Полагаете, Акчурин думал о Нобелевке? — заинтересованно спросил Немиров. — Это был человек увлеченный...
— Имел одну он думы власть, одну, но пламенную страсть, — продекламировал Катасонов.
— Знаете, Игорь, это ужасно.
— Конечно, — кивнул Катасонов. — Столько людей погибло.
— Я не о том. То есть, не только о том. Вы понимаете, что происходит? Если в науке опять становится возможно с помощью элементарных экспериментов делать открытия... Если опять ученый-одиночка может, как два века назад, придумать, разработать и поставить эксперимент... Двести лет назад в случае неудачи он мог даже сам погибнуть, а сейчас... вы представляете, в какую страшную зависимость мы все попадаем от личных качеств ученого, от его профессионализма, от его мудрости, наконец?
— Представляю, — буркнул Катасонов. — А есть выход?
— Нет, конечно. Наука развивается по своим законам. Вы мне лучше скажите... Я хотел спросить об этом у Веры
Владимировны, но не стал... да еще под вашим бдительным оком. Вы бы просто не позволили ей ответить на мой вопрос.
— Какой вопрос? — с подозрением спросил Катасонов.
— Планы. Они строили совместные планы... ну, когда он из Индии вернется. Поехать куда-нибудь отдохнуть, например? Или на спектакль?
— Спросите у меня, — хмыкнул Катасонов. — Отдыхать он не собирался, отпуск использовал для поездки в Индию, и никаких конкретных планов. Если вы имеете в виду, предполагал ли Акчурин, что опыт может закончиться... м-м... так, как закончился... Нет, он не думал о такой возможности.
— Не мог не думать!
— Не думал, — повторил Катасонов. — Он был уверен в надежности своей аппаратуры. В институте экспериментальной физики об аппарате Акчурина знали многие, тайны он не делал — только о том, для чего на самом деле эта штука предназначалась, не говорил. Юстировали аппаратуру жестко, вероятность отказа была практически нулевой.
— Но прибор отказал.
— Да. И если что-то еще нужно расследовать в этом деле, то — почему прибор не сработал.
— Думаю, — сказал Немиров, — Интерпол обратится к российской стороне с предложением создать совместную комиссию. Или принять участие в международной.
— Что тут можно узнать? — удивился Катасонов. — От прибора ничего не осталось.
— Не знаю, — признался Немиров. — Это уже не в моей компетенции. Но... честно вам скажу, мне стало страшно жить. Извините, что я... Если уж мы завели разговор... Помню, лет двадцать назад много писали о том, что экспериментальная наука себя изживает. «Конец науки» Хоргана — помните?
Катасонов кивнул.
