Дальше парк: тополиная прохлада, собачки семенят, скамейки свежеокрашенные. Долго ищу ту, которая не липнет к рукам. Нахожу, присаживаюсь. Я сижу — время идет. Оно идет рядом, по-разному. Идет неуверенно, аритмично, малышом в шелестящем комбинезоне; идет цокающей походкой, от бедра, на высоченных каблуках; идет пружинисто, спортивно, на тренировку; идет задумчиво, глядя под ноги; идет тяжело, держась за сердце; идет, идет, идет...
Обычно я ухожу из парка, когда происходит замена. Замена прохлады на холод, визга детей на повышенные тона футбольных фанатов. Замена уюта на дискомфорт.
Когда время перестает идти и начинает бежать.
Поэтому я ухожу, и все происходит в обратной последовательности. Опущенность, вялый мат, шуршание. Газетный киоск: запах постаревших за день новостей. Десять шагов — продуктовый. Все то же самое — и духота, и картошка, — только спирт стал ближе. Еще ближе.
Спирт загораживает мне дорогу двумя сиплыми голосами. Такие голоса раздаются обычно из злых ртов, из щетинистых опухших морд. У таких людей ладони, как наждак, и пальцы из гранита. Я это точно знаю, потому что они держат меня за воротник. Я не понимаю, что они говорят, эти двое. Я лишь понимаю, что пахнущие спиртом видят сейчас перед собой немолодого уже мужчину, в пальто и с тростью. Интеллигента.
Мой дорогой одеколон — это породистый мастифф против их проспиртованной дворняги.
Меня бьют.
Я для них — благополучие в пальто. Я морщу от них нос, даже когда корчусь на асфальте, сединой в луже. Мои брюки в грязи, но морщу я нос не потому, что мне больно, жутко больно, а потому, что от этих двоих воняет. Они это понимают, это единственное, что они трезво и четко сознают, и поэтому они бьют меня еще сильнее...
Потом сиплые голоса уйдут, через некоторое время исчезнет спирт, и кто-то добрый поднимет меня и мою трость, отряхнет и проводит до дома. Я скажу спасибо — мне что-то ответят.
Перед подъездом моя нога наступит на что-то. Преодолевая боль в спине, я нагнусь и потрогаю это. Словно большой растрепанный комок ниток. Пушистый, холодный, немного влажный. Одно место гладкое, как клешня краба.
Я аккуратно возьму раздавленного голубя и отнесу домой.
Я слеплю новый горшок с толстыми стенками. Подравняю края. Пока глина податлива, я около горлышка вдавлю голову голубя. Получится отпечаток клюва и глаза — профиль мертвой птицы. Поверну горшок и вдавлю еще раз. Потом еще раз. Три отпечатка птичьей головки. Словно злая сила топтала здесь птицу. Как меня топтала в асфальт.
Я возьму птицу за крылья и обниму ими горшок, но рельеф стенок получится невыразительный, и мне придется их выровнять. Я вырву два самых больших пера и буду прикладывать их к стенкам пониже горлышка.
В моем горшке будет трепыхаться измученная птица. В нем будут храниться следы убийства и будут взращиваться растения, замыкая круг жизни...
— Я подозревал о чем-то таком, — сказал коллекционер.
Молодец; ему надо показать остальное.
— Хочешь взглянуть на другие вещи? — спрашиваю...
...Прежде чем уйти, потрясенный Коля скажет:
— Я бы мог купить их. Все и за любые деньги. За все, что потребуете. У вас, кстати, пенсия большая?..
— Они не продаются, — я снова ставлю точку.
Думаю, что окончательно, но вряд ли. Несколько точек — это многоточие.
— Я еще разок загляну, если вы не против? Чай у вас такой вкусный... — говорит коллекционер. Кажется, он опять улыбается. Пришел в себя, наверное.
— Заглядывайте. А чай мне, кстати, сын привез из командировки. Он у меня ученый; летает на симпозиумы и учит всех физике.
— Русские всех научат.
— Я тоже так думаю. Ну, до свидания.
— До свидания.
Он пришел через три дня.
Я только что наваял ножку Елены Прекрасной. Образ не самый оригинальный, но — подходящий по замыслу.
Изящная ножка, я слепил ее от стопы и до колена. Я вспоминал всех женщин, которые у меня когда-либо были, и воспроизводил их среднеарифметическую конечность.
То, что вышло, было удобно и приятно держать за любое место, будь это голень, стопа или щиколотки. Наверное, потому что лепил я их своими руками.
Формы получились обтекаемые и, как лекало, плавные. (Я думаю, у Бога самая большая коллекция лекал в мире.) Ноготки в глазури, светло-розовой, судя по запаху. Но это было еще не все.
Пока ножка, завернутая в марлю, просушивалась в печке, я приступил к следующей части.
Леплю стопу размера на четыре больше, чем у Елены, и со сквозными дырками в неожиданных местах. Огромный уродливый частокол пальцев с потрескавшимися когтями. Ребристая резкая пятка (вытачивая ее, умудряюсь испортить пару стеков — а они ведь из самшита готовятся, ибо он гнется, но не ломается). Отталкивающая нога неандертальца. Внутри нее вырезаю углубление — вот здесь нужна точность: ножка Елены должна как влитая сидеть здесь. Как в обуви. А дырочки — это чтоб просвечивало: внутри этого чудовища что-то есть. Елена, например.
Изящество вдевается в грубость. Снаружи — брутальная дикость, внутри — неземная гармония. Да, так и должно быть.
Теперь сушим это в печке...
— У меня к вам новое предложение, — говорит коллекционер.
