Пока я отмываю руки от глины, он разливает чай.
— Я так понял, что вы не продаете свои скульптуры, — продолжает он (неужели до него дошло?!), — тогда как насчет галереи?
— Галереи? — я никогда не думал об этом.
Все-таки мое хобби — ваять. Ваять и складировать в задней комнате.
— Да. Выставка. Галерея. Хотите — платная, хотите — бесплатная. Можно устроить для всех, можно — только для высшего света, — Коля говорил расслабленно, с чувством человека, который многое может и этим своим умением хочет поделиться с другими. Со мной, например.
— А откуда вы знаете, что свету есть до этого дело? — сказал я и обжегся чаем.
— Я знаю. Я разбираюсь в их вкусах; я могу их привлечь. Я — коллек...
— Ясно-ясно. Какой же вам смысл устраивать бесплатную галерею? Деньги на аренду вы из собственного кошелька положите?
— Да.
— Вы — с ума сошли?
— Нет. Просто мне бы хотелось понаблюдать за реакцией людей на ваши шедевры. Это того стоит.
— Вы мне льстите.
— Ничуть. Я думаю, вам тоже будет интересно побывать там.
— Я не люблю собрания народа. Я буду чувствовать себя не очень уютно. — Когда я сказал это, я вдруг понял, что уже согласился.
Согласился на галерею. На выставку. Бесплатную и для всех желающих.
— Ну, вот и отлично, — сказал коллекционер и улыбнулся.
Сегодня от него пахло так же, как и три дня назад, — гуталином, грозой и глазурью. Запах на букву «г». Кажется, он предвещает что-то хорошее.
Выставка открылась в воскресенье утром. Коля обещал ажиотаж и рецензии в журналах. Я сидел дома, в берлоге, нелюдимый, простывший, с ватной головой и дрожащими руками, и весь день слушал телевизор.
Многоголосье тянулось из ящика; много лжи и глупости. И мне, старому человеку, даже не противно. Мне фиолетово, как говорит сын. Это цвет безразличия.
Он пришел ко мне вечером и с порога воскликнул:
— Там было просто нечто!
Так говорят молодые люди, которым не хватает слов, не хватает даже желания слова найти.
Он прошел в зал, сел в мое кресло и принялся эти слова искать:
— Люди балдели от ваших вещей. От каждой в отдельности и от всех сразу.
Вообще-то это закономерно. У меня ведь талант. И десятилетия работы до. Теперь признание. Я не могу сказать, что возгордился этим. Я чувствовал себя творцом и без зрителей, что бы ни говорили эстеты о несостоятельности книги без читателя. Просто моя книга была в столе. Сейчас она — на столах. На обозрении. Это хороший финал творчества. И неплохой финал жизни; ведь все-таки я стар.
Поэтому вещай дальше, молодой безумный коллекционер с низким набатным голосом.
— Кружки с тараканами! — выпалил он. — А тараканы тоже были настоящие?!
— Нет, — разочаровываю его. — У меня товарищ институтский был. Настоящий Левша. Блох он не подковывал, конечно. Но тараканов мастерил здорово. Я у него как-то взял пару-тройку жестяных таракашек, закрепил на вращающейся основе и выгравировал на керамических кружках. Просто поводил ими туда-сюда, и все покрылось следами усов и ножек.
— Вот именно! — воскликнул коллекционер. — Там один мужик сказал: это же кружки из моего общежития! Общага с тараканами. Дети их еще увидели и зафукали: противно, говорят, кружка следы помнит. Так и сказали: «помнит». Потом еще какой-то философ подошел и начал про «память вещей на прикосновения» говорить. Но его уже не шибко слушали...
А очки, помните?! Вы лицо такое строгое изобразили с очками. Мы все думали, в чем подвох? Потом пригляделись: дужек-то у очков нет! Держатся они за счет игл, что из линз прямо в глаза втыкаются. Бабка одна сказала: «Это сука-судьба», а мы промолчали...
А около мэра мы все отсмеяться не могли. Пасть вы ему слепили знатную! Я заметил: в ней каждый зуб — стилизованный домик, острые крыши, красные, как кровью залитые, окна-двери. Вместо языка — кладбище...
Около Елены больше всего народа было. Любовь чудовищна, сказал один волосатик в шарфе. Нет любви, ответил кто-то, это неправда. А кто-то поправил: она есть, она в белой фате со злобным оскалом по свету рыщет... В преисподней цокают когти, а ты мила как всегда, Елена, услада моя, — это старик один напел... Девчонки надолго около нее застоялись; я спросил: ну как?, а они — это манекен в райском бутике...
Мы видели все ваши творения; и мы улыбались, удивлялись и ужасались. Мы видели все на букву «у».
И мы вышли другие после выставки.
Смутно чувствующие в душе перемены. Осознавшие что-то впервые и с сознанием этого готовые жить дальше. Даже немного сомневающиеся: а вдруг это очередная банальная истина. Ведь есть же чувства и идеи, которые не ухватить, не выразить полностью словом, картиной, изваянием... Что-то все равно останется за. За абзацем, за рамкой. Но в ваших работах есть хотя бы намек на это самое «что-то»...
Кажется, молодой коллекционер нашел все слова, какие только мог.
И я понял его.
Мне бы хотелось, чтобы в моих вещах люди увидели меня. Не обязательно всего меня. Можно только кусочек.
Но ключевое слово здесь «увидеть».
Коллекционер, перегруженный впечатлениями, уйдет. Он улыбнется мне на прощание и бережно пожмет руку.
Я попью дамасский чай, надену пальто, возьму трость и пойду гулять.
