Мурнау, часто говоря о том же самом, делает это языком вихря, тумана, тени. Он умеет глубоко погрузиться в человеческую душу, вскрыть подсознание, заставить вас смотреть из глаз персонажа. «Носферату» был для него тараном, пробившим зрительскую отстраненность. Освобожденный им ужас захватывал, пропитывал, подчинял. Вскрытый таким образом зритель был готов к прямому восприятию, Мурнау мог говорить с ним напрямую — и говорил, убеждая не аргументом, а его ощущением.
Ланг, напротив, предпочитает живописной изощренности геометрическую сложность и завершенность. Его экспрессионизм поэтичен в строго противоположном смысле, нежели экспрессионизм Мурнау, — человек у него внедрён в огромную картину, которая, собственно, и представляет для автора основной интерес. Его цель — высказывание не столько глубокое, сколько широкое, скорее лозунг, чем афоризм, его публицистичность сродни гражданственной риторике Маяковского или Эйзенштейна (и вовсе не случайно именно Эйзенштейн для проката в СССР перемонтировал «Доктора Мабузе» в обличительный антибуржуазный памфлет).
Вышедшие через два года «Нибелунги» стали подлинным манифестом Ланга. Именно на создание такого фильма была изначально нацелена «УФА», и не удивительно, что концерн бросил на этот проект чуть ли не все имевшиеся у него ресурсы. Эпический патриотизм, шекспировские страсти, образный строй, который лишь через несколько десятилетий станет применим в литературной сказочной фантастике, совершенство частной и общей композиции делают этот фильм непревзойденным шедевром. Достигнутая Лангом и фон Харбоу (он — постановщик, она — сценарист) органичность и условность мифа не были в дальнейшем повторены ни одним режиссером, ни в одном фильме, даже попыток сниженной имитации практически не было.
«Нибелунги» стали выразительнейшим выпадом в адрес стран-победителей: в фильме было такое величие поражения, в сравнении с которым торжество триумфаторов казалось ничтожным и мелким. Патриотический смысл высказывания Ланга (и фон Харбоу) также был и остается очевидным, и совершенно неудивительно, что фильм так высоко ценили нацисты — они тоже были патриотами Германии, хотя их понимание патриотизма и методов его утверждения в итоге категорически разошлось со взглядами невольно вдохновившего их Ланга.
В том же 1924 году Мурнау также достигает абсолютной творческой вершины. Фильм «Последний человек» можно считать квинтэссенцией его творческого метода: внимание режиссера и зрителя полностью сосредоточено на одном-единственном человеке, он становится и главной темой, и основным способом художественного высказывания. Повествование внешне совершенно реалистично, хотя особенности постановки и повествования поднимают сюжет до высоты притчи. Сценарий Карла Майера полностью оригинален, хотя временами трудно отделаться от ощущения, что Гоголя-то сценарист точно читал.
Эмиль Яннингс играет старика, который работает швейцаром при входе в элитный отель и лишь в своём роскошном мундире чувствует себя человеком. Снимая по вечерам мундир, он оказывается у себя дома несчастным и никому не нужным, но утром, идя на службу, он вновь ощущает собственную значимость. Однажды, когда он, помогая одному клиенту отеля, не успевает помочь другому, недовольный управляющий понижает его в должности до уборщика туалетов и лишает права носить заветный мундир...
Эмоциональная насыщенность «Последнего человека» грандиозна, Эмиль Яннингс демонстрирует настолько полное погружение в образ, что вызывает почти физическое самоотождествление зрителя с его персонажем. Простота человеческой истории подчеркивается тем, что фильм смонтирован без титров, и зрителям не нужны никакие пояснения, чтобы буквально «включиться» в картину.
Мурнау снова использует сильнейшее из доступных ему средств для уничтожения зрительской отстраненности: на этот раз это не ужас, как в «Носферату», а сострадание. Однако и в том, и в другом случае — ив фантастической притче, и в камерной драме — зритель открывается для восприятия авторского послания почти на уровне подсознания, уровне, на котором работает настоящая поэзия.
Разница между фантастикой и реализмом в фильмах Мурнау размыта, эфемерна, притча может быть более или менее условной, всё равно оставаясь притчей и не теряя при этом многообразия и сложности воспринимаемых значений.
