Остановились они в каком-то диком, запущенном переулке, перед маленькой черной дверцей. Старушка постучала. Им открыл человек с внешностью опустившегося Фридриха Энгельса. Он был в темных очках и с красным бантом на груди. «Принимай, — сказала старушка и добавила: — А я дальше». После этих слов она словно растворилась в воздухе. Энгельс придирчиво оглядел Парамонова и поинтересовался: «Наш?». «Честно говоря...» — промямлил Парамонов, но его перебили: «Правильно, товарищ, здесь нужно говорить только честно». Энгельс прицепил Парамонову на грудь малиновый бант и повел вниз по лестнице.
В просторном зале с позолоченной лепниной на потолке и малиновыми плюшевыми шторами уже шло торжественное собрание. На трибуне выступал человек в темных очках. Такие же очки были на всех, кто здесь находился.
Лицо выступавшего показалось Парамонову знакомым, и он спросил: «Кто это?» Энгельс назвал известную фамилию. «А что он здесь делает? — удивился Парамонов. — Он же миллиардер». «Вы, я вижу, товарищ, новичок, — ответил Энгельс. — Никаких миллиардеров в нашей стране не существует. В свое время революционная ситуация потребовала от нас распределить народное достояние между надежными людьми. Иначе не удержали бы». «А это... личные самолеты... яхты размером с “Титаник”?» «Так надо для конспирации», — сурово ответил Энгельс. «А эти инфляции, дефолты, кризисы?», — не отставал Парамонов. «Я же сказал, революционная ситуация, — раздраженно проговорил Энгельс. — Мы не могли позволить себе открыто изъять у развращенного населения излишки денег».
От этих слов у Парамонова вспотели очки. Он снял их и вдруг услышал придушенный вопль своего провожатого: «Так ты не наш!» В зале наступила гробовая тишина. Сидящие, как по команде, обернулись назад. Энгельс схватил Парамонова за воротник пальто, но Парамонов с силой оттолкнул его.
От толчка темные очки слетели с Энгельса. То, что оказалось под ними, потрясло и напугало Парамонова. Лицо провожатого оказалось искусно сделанной маской телесного цвета, а вместо глаз зияли пустые глазницы.
Парамонов бросился к выходу. За спиной у него раздался оглушительный, многоголосый визг и грохот опрокидываемых кресел. Выскакивая на лестницу, Парамонов обернулся и от страха едва не потерял сознание. За ним бросились все, кто находился в зале. Они давили друг друга в проходах, быстро ползли по стенам и потолку, тянули к нему руки и кричали: «Держи его!», «Хватай его!».
Очнулся Парамонов только на Мичуринском проспекте. Он затравленно огляделся и пошел в сторону своего дома. Навстречу ему стройными рядами двигалась колонна с черным транспарантом, на котором было начертано: «Ничьи».
Я сидел на траве у белого памятника. Простая пирамидка из гипса за хлипким заборчиком, яблоневые лепестки осыпаются на неё с ветвистого, старого дерева. Чья-то заботливая рука положила к подножию пышный пучок ромашек. От звезды в левом нижнем углу откололся кусочек краски — словно его выщербила пуля. Имена с таблички я знал наизусть.
Голутвин Борис Михайлович, капитан, 1909—1943. Рыжов Валерьян Иванович, лейтенант, 1921—1943. Амонашвили Георгий Шалвович, рядовой, 1920—1943. Веневитинов Аскольд Георгиевич, рядовой, 1899—1943, Кочубей Павел Павлович, рядовой, 1925—1943. Карнаухов... Не «Корноухов» — сколько спорил, сколько доказывал, что ошиблись в военном билете, неправильно написали фамилию. Я улыбнулся. Теплый ветер коснулся моей щеки — месяц май начался небывалым теплом. Буйно цвели большие сады в маленькой Аржановке, зеленели луга, носились по деревенским дорогам мальчишки на дребезжащих велосипедах, глухо урча, ползали по пашне тракторы, соловьём разливалась воскресная, удалая гармонь. Вот только женщины за водой к речке больше не бегали. И мужчин оставалось мало, словно снова открыли набор в третью роту к товарищу Назаретскому. Но весенними светлыми днями жизнь кипела в маленькой деревушке. А по ночам было тихо.
