Тохтамыш не имел возможности с отроческих лет окружить себя преданными нукерами, он до конца верит только себе и на себя лишь рассчитывает. Жизнь научила его всё примечать, ни с кем не делиться задуманным, готовить большие дела в тайне и начинать их неожиданно для всех. Напролом идут лишь сильные, однако и они часто разбивают головы. Тохтамыш начинал слабым, его подпирала чужая сила, к собственной он только привыкает.
Не будь Тохтамыш чингизидом, законным наследником ордынского трона, он постарался бы стать преданнейшим псом того же Тимура или хана Золотой Орды, никогда не искал бы царской булавы и венца. Разве удел кречета, такого, как этот, парящий под облаком в ожидании красной дичи, хуже удела господина, что выпустил его в небо? Разве слава Субедэ, Джебэ, Бурундая ниже славы Чингисхана, Джучи и Батыя? А жизнь полководцев величественна - не то, что жизнь ханов. Те полководцы только следовали природе степных воителей, и нет к ним злобы и упрёков ни у современников, ни в потомстве. Кто смеет упрекнуть сокола, что он - кровожаден, яростен и жесток? Он - сокол, он не может стать горлицей, и чем стремительней падает на добычу, чем точнее и беспощаднее удар его когтей, тем больше верен он своей природе сокола, тем выше ему цена. Так же, как сокола и ястреба, ценят воина и полководца. Иное - повелитель народов, хан. Есть высшая несправедливость в его положении. Люди ползают во прахе перед безжалостными владыками, теми, что развязывают кровопролитные войны, уничтожают государства, загоняют тысячи безвинных в темницы, самолично рубят головы или учат тому палачей, по первому навету убивают своих близких. Казалось бы, их должны проклинать, но их восхваляют, в их честь при жизни воздвигают храмы, их имена запоминают на века. И, казалось бы, человеколюбивых и тихих правителей должны обожать, а над ними смеются при жизни. Завидуя их царскому положению, считая и себя достойными носить венец, во всеуслышание рассказывают о них пошлые и грязные басни, пользуются их добросердечием, чтобы пуститься в безделье, разврат и беззаконие, а когда разворуют государство, навлекут на себя беды - винят во всём правителя и проклинают его на всех перекрёстках.
Хочешь стать смешным и жалким - будь добрым. Хочешь стать великим - топчи без жалости спины и головы.
Так что же - быть беспощадным, как голодный сокол? Да...
Но эти великие обычно плохо кончают. Среди тысяч втоптанных в грязь обязательно сыщется хоть один, кто в ослеплении мести, даже обрекая себя на гибель, поднимет руку на властелина, и телохранители не всегда успевают эту руку остановить. Мамай никогда не оставлял среди "алых халатов" тех, кому причинил даже малейшее зло. А ведь предали его собственные нукеры после Калки. Иначе бы фрягам не взять Мамая, и Тохтамыш до сих пор, может, гонял бы его по степи.
Пока Тохтамыш казнил лишь нескольких крамольников, тех, кто нарушил приказ не поднимать меча в усобицах. Но к смерти их приговорили судьи хана. Нет, он не станет распускать павлиньи перья доброты и всемилости, чтобы его дёргали за хвост из потехи или корысти. В нём течёт кровь Повелителя Сильных, он чувствует в себе кровожадность сокола и беркута, он должен следовать своей природе. Но чтобы не скрючиться от яда, как Чингисхан, не подохнуть в степи с переломанной спиной, как Джучи, не задохнуться в петле, как Джанибек, не остаться без головы, как Мамай, он не станет рубить ничьи шеи, наслаждаться зрелищами расправ над неугодными с переламыванием спины, вырезанием сердца и печени у живых людей, не будет оплёвывать посаженных на кол. В Орде для поддержания её законов достаточно судей и палачей. Мамай ведь тоже пришёл к этому, но он долго был простым начальником войска и не раз прилюдно марал руки кровью. Что возвышает темника, то нередко роняет хана. Тохтамыш убивал врагов только в честных поединках...
-Повелитель, смотри!
Ох, эти мысли, они могут испортить даже охоту, из-за них потеряешь ту минуту наслаждения, ради которой выехал в степь!
Высоко над цепью озёр шёл большой косяк лебедей, и на их стаю из-под облака падала едва различимая белая молния. Вот она черкнула по косяку, и крайняя птица, переворачиваясь, трепеща крылом, стала падать на зарябившую под ветерком равнину воды. Тревожный клик пронёсся в небе, лебеди пошли вниз, делая круг, и хан, доверясь коню, с задранной головой помчался вдоль озера. Круто взмыв, кречет сложил крылья и камнем упал в середину стаи, превратив ещё одну большую снежную птицу в безжизненный ком, выпавший из перемешанного косяка лебедей. Всплеск ударившегося об воду первого лебедя заставил хана глянуть на озеро, и он потерял кречета в небе. Теперь стаю прорезала чёрная стрела, раненая птица отлого пошла за холмы, оставляя перья в воздухе, лебеди закричали, шарахнулись в разные стороны. Но что - с чёрным соколом? Сломав круг восхождения, он в косом падении ринулся к земле - прочь от улетающей добычи. И тогда хан увидел, что за соколом, настигая, гонится белая молния.
