Я пошел к себе. Возле тех двух колоколен я опять взглянул наверх. Сейчас там уже не было ни ворон, ни сокола, только быстро проносились белые облака. Посмотрев немного, я вдруг почувствовал, что со мной что-то случилось: мне показалось, будто колокольни летят, а облака стоят на месте. Очень странное ощущение, порой оно возникает, если долго смотришь на быструю реку: внезапно вода останавливается, а берега начинают двигаться. В лунном свете мне почудилось даже, что время пошло вспять. Вот бы сейчас воспользоваться случаем и исправить ошибки, сделанные когда-то в прошлом. На самом же деле, думая об исправлении прежних ошибок, я не хотел уходить в прошлое дальше того момента, когда наболтал ей про рыгание и неприличные звуки. Ну зачем только я это сделал? Почему не признался откровенно, что, женившись, я и в самом деле вынужден подавлять некоторые привычки и желания, подчас примитивные, но тем не менее упорные. Желание спать при настежь открытых окнах, желание прогуляться поздно вечером или даже ночью. Разумеется, я могу настоять на своем, но тут уж не обойтись без пререканий и всегда приходится доказывать, почему мне это необходимо. Но в таких случаях я меньше всего склонен что-либо доказывать, и вот уже самые обыкновенные желания кажутся мне очень важными, приобретают принципиальное значение. А сейчас, сию минуту, я могу делать что хочу. В любое время дня и ночи я свободен делать что хочу. Но вот странно: когда я бывал стеснен в своих поступках, я страстно мечтал о свободе, а оказавшись один и на свободе, ощущал эту свободу как ценность весьма относительную. Вот и сейчас опять променял свою свободу на обязанность: завтра, ровно без четверти восемь утра, я должен зайти за этой девушкой. Но у меня бывали и другие желания, не столь безобидные, как, например, спать при открытом окне, а именно желание добиться успеха в любви, такого успеха, который не был бы омрачен подспудным чувством вины, а весь заключался бы в изумительном, обостренно счастливом напряжении всех чувств, овеянном легчайшей грустью и охватывающем тебя в момент, когда решающее слово вот-вот будет сказано. Это самое прекрасное, что может встретиться человеку, так почему же изведать его позволяется лишь Один-единственный раз в жизни? Если ты состоишь в браке, твой поступок оскорбит партнера — нелепое положение, с которым трудно примириться: счастье для тебя есть в то же время несчастье для другого. Я шел и подбрасывал ногами сухие листья. Они взлетали передо мной, а я не давал им покоя и все подбрасывал, подбрасывал, пока не дошел до гостиницы. В номере я распахнул окна и с головой спрятался под толстую пуховую перину. Но очень скоро убедился, что из-за уличного шума уснуть можно только при закрытых окнах. Я вылез из постели и закрыл их опять.
Ночь была ужасная. Я спал урывками и видел во сне, как в обществе какой-то незнакомой девушки лечу на воздушном шаре над швейцарскими горами. Внезапно шар лопнул и с ужасающей быстротой начал снижаться. Внизу, в долинах, бегали сурки. Когда мы приземлились, шар упал на нас. Я проснулся и попытался сбросить его с себя — оказалось, это проклятая перина чуть не задушила меня. Только под утро меня охватило что-то вроде дремоты, но и ее скоро нарушил шум дождя за окном. «Этого еще недоставало! — подумал я. — Ни о каких прогулках вдвоем по лесу теперь не может быть и речи». С тяжелым сердцем я отправился после завтрака к ее гостинице. Когда я подошел туда, слабо моросило; судя по тучам, настоящий дождь хлынет позже. Но, несмотря на скверную погоду, она уже стояла на мосту, на том же месте. И опять без зонтика.
— Неподходящая погода для прогулки, — уныло проговорил я.
— Почему? Дождь — это даже приятно.
— Да, но ты ведь промокнешь без зонтика.
— Ничего мне не сделается.
И она пошла вперед — легко, почти вприпрыжку. На душе у меня опять стало светло и радостно. Как-то сама собой возвратилась непринужденная атмосфера, окружавшая нас вчера до обеда. Чтобы не отставать от спутницы, мне приходилось иногда чуть ли не бежать. Хотелось изобразить танцевальные па, и я как бы невзначай пользовался каждой лужицей для очередного балетного скачка. Как и в прошлый раз, в лесу нас осыпал дождь желудей. Но за все время мы не обменялись ни единым словом. Да нам почему-то и не хотелось разговаривать. Я нарушил молчание, только когда дождь разошелся по-настоящему.
— Давай укроемся где-нибудь.
— Пожалуй, — сказала она.
Неподалеку как раз виднелся строящийся дом. Мы зашли в какое-то помещение, видимо будущий гараж, где даже двери еще не было, и стали на пороге, глядя на дождь. Она дрожала от холода. До чего же мне знакома ее манера дрожать!
— Ты простудишься, — сказал я.
— В самом деле, как бы не простудиться.
— Надень мой пиджак, — предложил я, — он с теплой подкладкой, а я не мерзну, я ведь вчера говорил.
Сначала она возражала, но вскоре, по моему настоянию, все же накинула пиджак на плечи.
— А ты правда не мерзнешь? — спросила она.
