Антирелигиозный пафос произведений 'т Харта направлен на подслащенное христианскими добродетелями ханжеское здравомыслие, стандартизованное благоразумие среднего буржуа, которое неизбежно отчуждает человека от природы, подлинные чувства заменяет шаблонной цветистой фразой. Критическая мысль писателя, прошедшего сквозь «чистилище кальвинистского детства», не знает оттенков черной краски. Достаточно вспомнить портреты кальвинистских старейшин, их «красные физиономии» со «следами неуемного потребления можжевеловки», чтобы оценить ту меру неукротимой ярости, которая порой заостряет перо Маартена 'т Харта до обличительной сатиры. Однако другой полюс, в 'т-хартовской образной системе призванный служить прибежищем добра и неписаных нравственных истин, пестрит многообразием оттенков, множеством импрессионистских мазков, иногда не складывающихся в целостную картину, а иногда в совокупности производящих впечатление, чуть ли не обратное авторскому замыслу. То, что противостоит кальвинизму, «природа», в терминологии М. 'т Харта, целомудренна и в самой себе заключает идею высшей нравственности, служащей для писателя синонимом добра. Но ближе всего к ней стоят, а следовательно, и руководствуются теми же законами истинной, «природной» морали, персонажи вроде пожилого ребенка, голубятника Йапи или безвредного дядюшки, изобретающего вечный двигатель. Одухотворен сокровенным воспоминанием писателя образ матери — кальвинистской мадонны, изо дня в день покорно тянущей лямку домашней работы и бесцветного существования. С глубинным, почти напевным лиризмом, порой расцвеченным добродушно-лукавым авторским смешком, выписаны образы этих людей, в силу своего «кровного родства» с природой обладающих нравственным иммунитетом ко всякого рода пошлости и грязи, но не способных оказать ни малейшего сопротивления натиску той обывательско-прозаической действительности, которая противна их естеству, но в которую они вовлекаются волею обстоятельств. Словно сознавая свою беззащитность и ранимость, они стремятся куда-то на периферию жизни, к уединению: в сумрачный сарай — изобретатель-дядюшка, на затерянную между небом и землей голубятню — Йапи, редко покидает удаленное от всех проезжих дорог хозяйство мать Маартена. Ведь только так, вдали от «цивилизованного варвара», можно сохранить незапятнанной свою душу, детскую доверчивость и нравственную чистоту. Тем большей нелепостью кажется смерть, тот «страшный выбор», падающий на всех этих людей, по идее ничем не прогневивших, да и неспособных прогневить, искренне ими чтимого «верховного судию», которого именует «палачом» Маартен, несомненное «альтер эго» писателя, в романе «Полет кроншнепов».
