Я поворачиваю за угол, вполголоса повторяя плавную мелодию ее голоса, и быстро пересекаю площадь Беренплац. Минуя комплекс правительственных зданий, я по каменным ступеням поднимаюсь выше, брусчатый тротуар ведет меня к балюстраде, откуда видна Ааре. Бурное течение, следуя хитроумным извивам реки, не огибает их, а яростно и неудержимо бросается на каждый береговой выступ, зелень у воды, несмотря на позднее время года, источает здесь густой, как нигде, аромат. Почему она с такой решительностью произнесла свое «nein»? Может быть, привыкла, чтобы мужчины обращались к ней только из машин, как мне довелось наблюдать у ее товарок? Я внимательно приглядывался к поведению этих женщин: пожилые и старые заговаривают с каждым прохожим мужчиной, тогда как молоденькие оставляют за собой право еще и выбирать. Надо бы вернуться и подойти к ней снова. Нет, это бессмысленно. А если взять такси? Поедет она со мной? И куда ее везти? К себе в гостиницу? Исключено. Возможно, она знает какое-нибудь место или же придется ехать к ней домой? Hundert Franken pro Nacht — мелодия грешной любви, однако эта ночь будет явно стоить дороже. Почему же «грешная», в этом нет ничего достойного порицания, ведь она так похожа на Марту. Нет, никуда я с ней не поеду, мы будем кататься на лодке в тихих, залитых солнцем камышовых заводях. Я уговорю ее уехать со мной в Голландию. Что за глупости приходят мне в голову!
Пора возвращаться. Я снова бреду по широкой улице, но не в сторону Лаубенгенге — мне не хватает духу, во всяком случае пока. Перед резиденцией правительства разбит сквер с круглым газоном, окаймленным широкой гравийной дорожкой. И по этой дорожке тоже фланируют женщины. Медленно проезжают машины, шурша колесами по гравию, иногда притормаживают. Бесшумно опускается боковое стекло, женщины неторопливо проходят мимо, словно невзначай задерживаются на миг возле открытого окошка, слышатся неразборчивые звуки, иногда дверца распахивается, и машина, с места набирая скорость, разрывает окружающую тишину резким шорохом летящих из-под колес мелких камешков. Чуть дальше — еще один сквер. Здесь женщин нет, только в центре крохотного озерка с прозрачной водой возвышается скульптурная группа — неизвестная богиня со свитой. Hundert Franken pro Nacht — и в этой мелодии контрапунктом слышится другой мотив, как никогда прежде явственно и звонко: тебе осталось всего-навсего шесть дней, а то и меньше, ибо в четверг на следующей неделе тебе уже определенно не быть среди живых, и умрешь ты именно здесь, в Швейцарии, не надейся, что тебе удастся обмануть судьбу, hundert Franken pro Nacht. Я вслушиваюсь в обе темы. Отчего же мне все-таки хочется пожить еще? Наверное — и другого я просто не знаю, — ради тех маленьких радостей, в которых я нахожу себя: ради аромата весенних вечеров, безветренного осеннего утра, переклички дроздов по весне, тростниковых зарослей в лучах летнего солнца, кроншнепов, музыки Шуберта.
Я возвращаюсь. По узенькой улочке снова попадаю на торговую улицу с арками. Издалека видно, что она все еще стоит под тем же фонарем. Мне становится немного жалко ее, ведь она ничего пока не заработала, но мое сострадание к ней — не что иное, как средство против щемящей печали и безумного желания провести эту ночь с ней. Только вряд ли сострадание — верно выбранное оружие, оно лишь болезненно обостряет неотвязную мысль о потрясающем до глубины души сходстве и будит смутные желания. Я прижимаюсь к самому краю тротуара и иду вдоль водосточной канавы. Женщина отступает назад, когда я приближаюсь к ней. Мне хочется увидеть, подробно разглядеть это лицо. Но я прохожу молча. Она смотрит на меня, качает головой, напряженно сжимает губы. Руки ее нервно теребят ремень сумки, переброшенной через плечо. Я поспешно удаляюсь, не глядя по сторонам, пересекаю улицу, внезапно взрывающуюся резкими воплями множества клаксонов. Господи, да задавите же меня. На противоположном тротуаре я останавливаюсь, отсюда мне видно арку и женщину в полосатой шубке. Я стою и медленно покачиваюсь взад и вперед, не в силах одолеть ее притяжение и сдвинуться с места. Мимо проезжает трамвай, на короткое время она исчезает из поля моего зрения, и я торопливо иду прочь, заставляя себя не оборачиваться, и прячусь в ближайшем переулке. Навстречу мне идет девушка, лавирует между оставленными здесь на ночь мопедами. Она подходит к одному из них, снимает замок, останавливается и в раздумье смотрит перед собой, медленно поворачивая голову, пока наши взгляды не встречаются, и в тот же миг я уже знаю, что достаточно мне сейчас хоть что-то сказать, и мы отправимся бродить вдоль Ааре; при мысли об этом глухая боль в груди отпускает. На короткое время я освобождаюсь от настойчивого желания вернуться назад и заговорить с женщиной возле арки.
В переулке появляется молодой человек. Он останавливается неподалеку от того места, где я прислонился к стенке дома. Вокруг темно, горит лишь один фонарь, над городом повисла луна на ущербе. Света не видно ни в одном из окон.
— Grüße, — говорит юноша.
