Вскоре чета переехала в Aix-en-Provence, где П. Милюков и скончался. В его обществе я себя чувствовал точно по соседству с мамонтом: ошеломляла смесь черт и способностей допотопных, могучих и загадочных существ.
В Марселе 1942 года я познакомился с бывшим русским консулом, продолжавшим выдавать эмигрантам справки, необходимые для получения визы. Не помню его фамилии, что-то украин-ское; мягкий, умный, седеющий южанин, пригвожденный к постели застарелым недугом.
Обычно его дочь выполняла обязанности секретаря; но случилось так, что она отлучилась на несколько дней, и я вынужден был сам отстучать на машинке свои удостоверения под диктовку добрейшего, хитрейшего консула, державшего у своего изголовья все необходимые ему предметы: лекарства, папиросы и штемпель с бланками. У него что-то приключилось с ногами, и он не мог передвигаться.
Мы с ним подружились; в результате он мне уступил по себестоимости чернорыночные папиросы и поделился "местными" сплетнями.
- Я хоть живу в стороне, за городом, а все важные персоны ко мне ездят сюда, даже прима-донны, - рассказывал он не без иронии.
Он лежал в постели зимой и летом в перегруженной до отказа вещами (точно ломбард) ком-нате. За большим окном полыхали марсельские, провансальские закаты; от райского изнеможения даже птицы уставали петь, а жадные пары целоваться. Пахло изнуряюще; ароматом пропиталась сама ткань бытия, неба и земли, моря и туманов... И это несмотря на южную пыль, голодных насекомых и близость множества открытых уборных.
Вообще все наши "старые" консулы были особого склада людьми, культурными и разговор-чивыми, явно не перегруженные работою. Помню, в Париже Кондауров - тучный влиятельный масон, встречал меня дружески-насмешливо:
- А, а, молодой писатель, вы, кажется, верите в трех богов?..
Славился шармом и savoir-faire Маклаков, но он принадлежал к "линии" послов, что совсем другая семья! Его петербургский грасс мог убедить и очаровать даже префекта Кьяппа. Все же Маклаков был и бюрократом, администратором, чиновником.. Черта, неожиданная для него и никем до сих пор не отмеченная.
Итак, марсельский консул продолжал свой рассказ... Оказывается, знаменитый марксист, ме-ньшевик, получая необходимое ему свидетельство о рождении, остался недоволен его официаль-ным западноевропейским текстом и просил добавить еще слова: "сын приходского священника".
- Ей-Богу, мне стало совестно, - поверял свои думы консул. - Верно, он сын попа, но все его товарищи eepui, и едет он по "еврейской" чрезвычайной визе, как-то стыдно отгораживаться при таких обстоятельствах! - И закончил знакомым припевом: - Бывало, русская интеллиген-ция... а теперь только собственную шкуру...
Тут уместно вспомнить еще другую громкую личность зарубежья - Сирина.
В "Письмах" Nabokov-Wilson (Ed. by Simon Karlinsky, Harper & Row, 1979) Эдмунд Вильсон, знаменитый американский критик и джентльмен, пишет Набокову:
"Июль, 1943. Человек по имени В.C. Яновский обратился ко мне за литературным советом. Он приложил маленький рассказ из "Новоселья", который мне кажется неплох, и нелепый "сцена-рий" романа, который звучит, как будто был написан для смеха. Знаете ли Вы что-нибудь о нем? Он сообщает, что в "среде русской Франции он пользовался некоторой популярностью".
Я послал Вильсону рассказ "Задание-выполнение" и краткое резюме "Портативного бессмер-тия".
Казалось бы, чего проще при этих условиях для русского джентльмена и писателя поддер-жать вновь прибывшего из Европы эмигранта и независимо от личных симпатий сказать влиятель-ному американцу: "Если Вам рассказ понравился, помогите литератору его напечатать".
Но нет. Это было бы слишком "пошло" для Набокова. Вот его ответ:
"Июль, 1943... О Яновском. Я часто встречал его в Париже, и это правда, что его работы оценивались положительно в некоторых кругах. Он he-man (...) Если Вы понимаете, что я имею в виду". Редактор или издатель писем поставил многоточие, обозначающее пропуск. Слово he-man трудно перевести, буквально мужчина, пожалуй, грубый человек, солдафон.
И Набоков продолжает:
"Он не умеет писать. Мне случилось сообщить Алданову, что благодаря Вам я имею возмо-жность печатать здесь свои произведения и, надо полагать, об этом все узнали, и теперь Вы начнете получать множество писем от моих несчастных собратьев (poor brethren)".
Бедный Набоков. Тут, пожалуй, следует напомнить, что он никогда, никому, никакой профес-сиональной помощи не оказывал. Обо всех писателях, за исключением, быть может, одного Хода-севича, он отзывался с одинаковым презрением. Достоевский - "третьестепенный писатель", а "Война и мир", это я слышал от него в Париже, - "недоделанная вещь". Набоков принадлежал к тому весьма распространенному типу художников, которые чувствуют потребность растоптать вокруг себя все живое, чтобы осознать себя гениями. По существу, они не уверены в себе.
Достоин внимания следующий эпизод. В тридцатых годах в Париже Фельзен и я отправились в одно французское издательство к Габриэлю Марселю - узнать о судьбе наших книг.
