Чем бы Ладинский ни занимался: телефон, перевод бульварного романа, очерк или стихи, всюду он проявлял одну и ту же "органическую" добросовестность, характерную для русского мастерового, труженика, пахаря и солдата. Существует прочно утвердившаяся легенда о национа-льной распущенности, о русском "авось" да "кабы", "пека", "как-нибудь"... Неаккуратность, темнота, анархизм, халатность, грубость, даже бесчестность, в сочетании с бунтом, богоискательс-твом и жаждой абсолютной "правды". Может быть, это реально для разночинца, студента, кулака, босяка, не знаю. Но есть другая особенность, универсальная - стоять "до конца" при любых обстоятельствах, даже в николаевском Севастополе, выпускать из своих рук только совершенно исправный продукт, завершенный, отделанный, независимо от рентабельности. Это черта мастера, артизана, художника, Левши, врача, преподавателя, публициста, свойственная одинаково и Роза-нову, и Чернышевскому, и штабс-капитану Тимохину. Такого рода тяга к совершенству "товара", одинаковая у мужиков и интеллигентов, мне кажется, до сих пор еще не была должным образом отмечена... А в классических трудах описываются в первую очередь легендарная лень, расхлябан-ность, безграмотность, водка, бунт и жажда немедленной, соборной "справедливости". Здесь какая-то неувязка.
Иностранцы, наслушавшись рассказов о большевиках, об Иване Террибле и Николае Первом, с изумлением осведомляются: "Как же это случилось, что Россия по сей день еще существует и продолжает расти, крепнуть". На это имеется только один вразумительный ответ: "Спасает добро-совестный труд мастера, батрака, ученого, пехотинца: в поле, на заводе в лаборатории и, увы, на каторге.
После получасового ожидания у телефонов меня впускали наконец в кабинет к Демидову, и я облегченно переводил дух... Большая, в два окна стеклянная дверь на балкон, с видом на миниатю-рную треугольную площадь, где прохладные дома стоят неремонтированные еще со времен Герцена или якобинцев.
Игорь Платонович считался моим редактором: я имел только с ним дело, и он, казалось, меня поддерживал. Не знаю, кого "читал" сам Милюков, хотя на него часто ссылались: "папа не пропустил, папа не желает"! Папа римский, конечно, а не фрейдовский. Этот маневр всех редак-ций и контор особенно часто использовался эмигрантскими политиканами. В "Современных записках" таким жупелом служил Фондаминский, пока он не начал с нами встречаться.
Демидов, с бакенами эпохи декабристов, с мохнатыми бровями и мутно-зеленоватыми (цвета омута) зоркими глазами; худой, прямой ("аршин проглотил"), с изможденным, аскетического склада лицом... он был похож одновременно и на сенатора времен Наполеона Первого и на русско-византийскую икону.
Интересовался "эзотерическими" школами, масонами, теософами, хорошо говорил о Боге-Любви и зла, по-видимому, никому не желал. Такие русские сановники в старину занимались верчением столов, увлекались модными еще иезуитами или квиетистами.
Мои рассказы ему нравились, иначе их бы не печатали. Других заступников у меня не было. Но понять редактора было трудно: думаешь, вот эта вещь подойдет... Отвергнет! А другую, похуже, с отчаяния даешь - похвалит!
Был Игорь Платонович глуховат и раза два в день чистил себе уши: достанет из ящика вату, ножницы, спички. Все это аккуратно, точно, строго, деловито. В первый раз я даже подумал, что это все имеет какое-то отношение к моей рукописи. Свернет ватный шарик на кончике спички длинными пальцами быстро, энергично... И ковыряет в ушах споро, без колебаний.
Наш любимый анекдот о Демидове... Доктор И. Манухин, лечивший всех насвечиванием селезенки, будто бы звонит весною в редакцию. Демидов кричит в трубку: "Христос Воскресе, Иван Иваныч!" Но Манухин, по-видимому, не слышит, и Игорь Платонович начинает сканди-ровать: "X" как Христофор, "Р" как Рахманинов, "И" как Игорь.. Да, да, Христос Воскресе.. Что, встретиться? Не могу, очень занят! А, завтракать? Это можно, можно..."
Большим влиянием в газете пользовался А.А. Поляков, метранпаж, отнюдь не редактор, и все же "настоящие" сотрудники отдавали материал прямо Полякову и тем кормились. Людям, кото-рым он протежировал, было гораздо легче прожить в Париже. И Поляков пользовался своими правами, руководствуясь, однако, не капризами, а профессиональными соображениями. Все, что полезно для "Последних новостей", можно и надо печатать! А что не нужно для распространения газеты, то вредно и даже глупо.
В "кочегарке" было шумно, дымно и по-своему весело. Александр Абрамович Поляков с бритым, полулысым черепом, желтовато-бледный, серьезно-деловой, не отрываясь от "полосы", протягивает руку, улыбается, - пододвигает пачку своих папирос... Опять углубляется в "рус-скую хронику".
