Седых писал о палате депутатов, о преступниках и беженских делах. Вакар докладывал о проделках крайних партий, о выборах казачьего атамана (уже тогда дело неверное и сложное) и о церковной смуте. Иногда за отъездом или болезнью один корреспондент заменял другого; так, злые языки уверяли, что Седых где-то в отчете написал, что "генералу преподнесли портрет Богоматери".
Седых расцвел, когда Бунин получил премию; я его видел в редакции в день чествования лауреата... Во фраке, с порхающими фалдами: создавалось впечатление, что он-то и есть виновник торжества!
Он сопровождал Бунина в Швецию, служа ему секретарем, переводчиком и даже нянькою. Лауреат на иностранных языках вообще не изъяснялся, а по-французски мог только сказать две-три корявые фразы.
Павел Николаевич Милюков до последних часов своих оставался верным себе - камнем! (Почему Павел, а не Петр?) Пытаться сдвинуть его с места казалось делом бесплодным, безнадеж-ным.
Кое-что он понимал, и понимал гораздо лучше, чем иные друзья из его лагеря. Я подразуме-ваю не только политику или историю. Но были предметы, даже целые отрасли человеческой деятельности, в коих он являл себя органически глухим, слепым, даже мертвым.
Кирпично-красный, особенно с тех пор, как ему перевязали каналики, плотный, кряжистый, старчески осторожный, неповоротливый в движениях - таким я его часто встречал в новом "изгнании", на улицах Монпелье, где мы обретались по соседству... Мы рядом рылись в универ-ситетских книжных магазинах; обнаружилось, что он большой поклонник Марка Аврелия -цитирует его наизусть.
Высшая школа Монпелье - одна из старейших во Франции, и эта обстановка древности, ку-льтуры, арабско-римской схоластики создавала особенную почву для беседы, в которой Милюков, забывая о кадетах и Дарданеллах, проявлял себя с новой силой.
Он знал немного нашу молодую, зарубежную литературу. Вообще он "слышал" обо всем. Еще по делам книжной "Выставки" я у него бывал на дому (у метро "Конвенсион") и тогда вынес впечатление, что если это наш враг, то враг, с которым надо бережно обращаться... Впрочем, тогда он был очень любезен и все просьбы мои удовлетворил (относительно наших объявлений и воззва-ний в газете). Популярность в среде молодежи оказалась неожиданным козырем в наших руках, который мы незаметно потеряли с годами.
Милюков - редактор толстого журнала "Русские записки" - читал многих молодых проза-иков и составил себе о них вполне определенное мнение... В этом главный недостаток его духов-ной или умственной жизни: раз навсегда застывшее убеждение или верование.
Мне, к удивлению, он еще в Париже посоветовал:
- Смирите своего дьявола!
Поскольку это исходило от человека совершенно, казалось, нерелигиозного, я не совсем понимал, что он имеет в виду.
В пору наших встреч в Монпелье Сталин подбирал крохи с гитлеровского стола: вслед за Прибалтикой, Литвой и польскими крессами падали в прогнивший зев отца народов Бессарабия, Черновицы... Шли глухие толки о Дарданеллах. И Павел Николаевич очень спокойно мне сообщил:
- Они делают то, что я бы делал, если бы сидел в Кремле.
Этому свидетельству я ужаснулся: не "Дарданеллам" вообще, а хладнокровию, с которым Милюков, пусть в одном пункте, объединялся со Сталиным.
В Нью-Йорке, уже после смерти Павла Николаевича, я как-то рассказал М. Карповичу об этом разговоре... И тот, подумав, огорошил меня:
- Что ж, тут ничего особенного нет. В сущности, Милюков нечто подобное говорил и писал давно!
Для американской визы требовалась "моральная" рекомендация, и Павел Николаевич напи-сал весьма лестный отзыв обо мне в адрес марсельского консула, сохранившийся у меня вместе с Нансеновским паспортом. Кстати, Милюков свободно изъяснялся и по-французски, и по-англий-ски.
Случилось так, что М. Вишняк (уже в США) хлопотал тогда о месте профессора истории, где-то возле Чикаго, и просил Павла Николаевича поддержать его кандидатуру... Так как Вишняк дол-го не получал ответа, то он обратился ко мне с просьбой узнать, как обстоит дело с благоприятным отзывом.
П.Н. Милюков на мой вопрос твердо объяснил, что он не может рекомендовать Вишняка на эту должность, о чем я немедленно оповестил Марка Вениаминовича. В связи с этой беседой Милюков выразил свое мнение относительно некоторых политических или общественных сотруд-ников. Было грустно (и весело) его слушать. Увы, он отдавал себе отчет в людях без всяких иллюзий... Несколько снисходительнее отозвался только об одном Зензинове.
Жил тогда Павел Николаевич с женою в одной большой комнате, питаться приходилось эрзацами. Как-то на рынке появился запас копченых угрей, и я ему принес фунтик в подарок... Оказалось, что сотрудники "Последних новостей" поодиночке уже успели ему притащить по свертку этих злополучных угрей, за которые он, впрочем, платил. Я было смутился, но супруга Милюкова ("молодая") меня властно успокоила:
- Ничего, Павел Николаевич их любит и съест.
