К тому времени из Мюнхена прибыла чета И., которым Федотов усиленно помогал устроить-ся, и они все быстро подружились. Федотов часто выводил И., протежировал ему, возвращался поздно ночью и, видимо, уставал.
Объяснялось это, главным образом, жаждою учеников. В России к словам Георгия Петровича прислушивались бы два поколения студентов, что и составляет секрет удачи любого властителя дум. От нас, парижских своих друзей, Федотов такого признания не мог ожидать. Наши отноше-ния, всегда, вообще, будь это Бердяев, Шестов или Мережковский, были основаны на обмене: каждый из нас имел свое мнение и норовил его протолкнуть. Получалась здоровая циркуляция, залог живой культуры: give and take*... Одни давали меньше и брали больше, но все участвовали в круговой творческой поруке.
* Давать и брать (англ.).
И. был учеником Федотова, и это должно было утешить профессора на последнем этапе жиз-ни. Федотов нашел панацею для России: Пушкин! "Пушкин это империя и свобода", - определил он. И ученики повторяли с воодушевлением: "Империя и свобода!"
В Париже я однажды спросил Федотова: "А что если империя борется со свободою? "Клевет-никам России", "Гавриилиада" - что делать с этим хламом?" Впрочем, относительно Польши Георгий Петрович отвечал не колеблясь: "Это наш грех!"
Изредка в сумерках я встречал одиноко бредущего Федотова: он шел в сторону Амстердам Авеню в дешевый ресторан, а затем в темное, полунегритянское синема - ныне уже разрушенное. Мы беседовали несколько минут у моего крыльца, точно на бульваре Сэн Мишель.
Федотов:
- То, что вы находите у апостола Павла элементы гностицизма, это хорошо. Вот если бы их было много, тогда плохо.
Я указывал на то, что в бл. Августине больше манихейской ереси, чем в Тертуллиане-монта-нисской.
- Тут важно направление. Первый шел от ереси к церкви, а второй, наоборот, удалялся, - объяснял Георгий Петрович и смеялся моему замечанию: "Мне все "африканцы" напоминают Дзержинского".
В те годы в "Новом Журнале" еще печатался мой "Американский Опыт"; и все, что было бездарного в нашей эмиграции, ополчилось против него. Георгий Петрович был одним из моих немногочисленных заступников. После выхода в свет очередной книжки журнала Марья Самой-ловна Цетлин приглашала к себе от имени редакции всех сотрудников для обсуждения изданного номера. Как полагается для истинных демократов, меня, автора большого, спорного романа, она не приглашала.
В отсутствие Яновского многоуважаемые и бездетные зубры уже ничем не стеснялись. Так что бедный редактор М. Карпович вынужден был даже на время приостановить печатание "Американского Опыта", пропустив один или два выпуска. Атаки против меня велись, главным образом, под знаком американского "патриотизма", и обвиняли меня в сочувствии к фашизму.
Только благодаря Федотову и еще нескольким доброжелателям, кажется, Извольской и Александровой, Карповичу удалось довести роман до конца. Надо отметить, что со смертью моего старого знакомого М.О. Цетлина стало легче вести дело с редакцией "Нового Журнала", то есть с М.М. Карповичем.
- Это наша принципиальность тому виною, - невесело улыбаясь, поучал Федотов, - наше несчастье - принципиальность русской интеллигенции. Эта принципиальность делает из культу-рных, благородных людей цензоров и жандармов. А Карпович пришел из совсем другой среды.
Как-то в самом начале моего пребывания в Нью-Йорке я отправился на вечер "приехавших из Европы"; когда собрание кончилось, мы все застряли у вешалки по вине Георгия Петровича.
- Что, калоши ищете? - пошутил я (По свидетельству Н. Федотовой, отец ее в Новом Свете первым делом побежал и купил себе калоши, напоминающие "Треугольник".)
Но оказалось, что Федотов потерял номерок и не может объяснить, как выглядит его пальто. Пришлось дожидаться, пока народ разбредется; да и тогда Георгий Петрович воспринял свое пальто с долею недоверия, ибо он именно в это утро получил его в дар от какого-то благотворите-льного общества и не успел толком разглядеть. Анекдоты с одеждою - не случайность в жизни Федотова, они преследовали его до самого гроба, поэтому я о них упоминаю.
По болезни Георгий Петрович часто пропускал занятия в институте богословия. Его непосре-дственный начальник о. Флоровский, единственный современный, крупный русский теолог, выше-дший из среды иереев, а не бывший "интеллигент, писатель, общественный деятель", человек желчный и обиженный "разными Бердяевыми", почему-то не доверял болезни Федотова, во вся-ком случае, не проявлял особой нежности и грозился его исключить. На этой почве между ними даже возникали распри, ничего общего с патристикою не имеющие. Так что, когда о. Флоровскому пришлось отпевать Георгия Петровича, то некоторые восприняли это как временное торжество врага.
