В Си Клиффе собрался очередной съезд, кажется, студенческого движения. Я поехал туда, рассчитывая встретить многих старых друзей. Был жаркий, летний день, и я остановился у ресто-ранчика над заливом. За соседним столиком сидел В.Г. Терентьев, тоже освежаясь каким-то холодным напитком. Это он мне сообщил: "Вчера в госпитале скончался Федотов".
Из всех участников съезда наиболее удрученным и даже растерянным выглядел М.М. Карпо-вич: в недалеком будущем ему предстояло последовать за Георгием Петровичем.
Тогда же, в Си Клиффе, я познакомился с одним из бывших учеников Федотова, о. Александ-ром Шмеманом, с которым потом уже часто встречался в нашем философско-религиозном кружке. Таким образом, культурная преемственность оказалась установленною.
Судя по последним письмам Федотова к жене, он ушел от каких-то знакомых, где отдыхал летом, в местную, маленькую больницу: "Благодаря Синему Кресту здесь почти бесплатно, и уютно, и чисто, и тихо"...
- Под вечер, - рассказывала медсестра, - он сидел на диване в общей гостиной, с книгою и обязательной чашкою чая.
Это был некий чудесный и сложный акт в жизни Федотова: чай и книга нераздельные. Сестра в последний раз видела его именно за этим занятием: пил глазами и губами, изогнувшись в халате. Когда спустя минут пять она вернулась в залу, Георгий Петрович был уже мертв.
Оставалось перевезти тело в Нью-Йорк и похоронить. Этим занялся один из новых друзей Федотова, Зубов, не знавший основных фактов биографии Георгия Петровича. Комнатка, где ютился профессор, при теологическом институте, оказалась запертою, а ключ застрял где-то в вещах покойного; между тем, похоронное бюро настаивало на том, чтобы усопший был облачен в черную пару (как говорится, dignified*). И местный друг Федотова, ничтоже сумняшеся, купил в магазине готового платья новенький темный костюм для покойного. По американскому обычаю, ему подкрасили щеки и губы; в гробу, посредине собора (на Ист Второй улице), Федотов полуле-жал, как-то неосновательно, почти порхал. Я знал, что за последнюю четверть века Георгий Пет-рович ни разу не обзавелся новым платьем по мерке. И было больно смотреть на этот добротный пиджак, в котором его собирались хоронить.
* Облагорожен (англ.)
IV
"Напишите так, чтобы каждое слово пахло!"
И. Фондаминский
Фондаминского в двадцатых годах я редко встречал. Говорили, что хоть он и числился редак-тором "Современных записок", о беллетристике не берется судить - не считает себя компетент-ным! И это мне нравилось.
Обычно в эмигрантских изданиях приличного толка господствовало убеждение, что только в оценке стихов требуется специальная сноровка или культура; прозу же любой честный обществен-ный деятель способен прочесть и забраковать. Зарубежная поэзия от этого явно выигрывала; стихи отправляли экспертам или же их печатали "на веру", руководствуясь мнением ведущих крити-ков... Верстали рифмованные строки между отрывками прозы - на манер виньеток. Разумеется, главное преимущество виршей заключалось в их портативности. Они занимали мало места и не машали вести точный подсчет советским преступлениям.
В прозе же, извините, Вишняк-Руднев ("Современные записки") и Слоним ("Воля России") сами хорошо разбираются и в консультантах не нуждаются: на мякине их не проведешь! Результа-ты оказались совершенно плачевными для "Воли России"; в "Современных записках" эта устано-вка была постепенно сломлена сплошным напором молодой литературы и еще благодаря поддер-жке Фондаминского, на собственный вкус не полагавшегося и прислушивавшегося к обществен-ному мнению...
Истина заключалась в том, что для оценки художественного произведения у этого типа поко-ления людей (в другом плане весьма замечательных) совершенно отсутствовали соответствующие органы. Мне всегда казалось, что если бы иной редактор долго нюхал рукопись, то он бы понял гораздо больше, чем только читая ее.
На крупном смуглом лице Фондаминского не последнее место занимал нос с мягкими разду-вающимися ноздрями; весь облик его был несколько чувственный, яркий, похожий на горца, чече-нца - статный, красногубый, с темным горячим взглядом из-под совиных дугою бровей. Позже, уговаривая нас писать статьи для "Нового града" или "Новой России", он обязательно добавлял:
- Только напишите так, чтобы каждое слово пахло! - и прижимал сложенные в щепоть пальцы к живым, красивым ноздрям, смачно втягивая воздух, точно наслаждаясь воображаемым ароматом нашего будущего творения.
Другие редакторы "Современных записок" были настроены скорее скептически и не ждали от нас проку... Руднев был деликатнее Вишняка, осторожнее, глубже, но в сущности страдал той же болезнью непогрешимой "принципиальности". Он только стелил мягче и умел выслушать человека, не сразу прерывая его. Когда Руднев заявлял: "Этого я не понимаю...", - то, естественно, всем объяснениям наступал конец. Эти люди в целом как поколение на редкость ограниченные, главным образом полагались на свой разум. То, чего Зензинов "не понимал", не существовало, не должно было существовать в приличной литературе.
