Не знаю точно, когда началось его увлечение православием, но к этому времени он уже говел в русской церкви. Кружок "Православное Дело" с матерью Марией и бывшим католическим священником, ставшим православным иереем, собирался регулярно на 130, Авеню де Версай и, вероятно, тешил сердце Фондаминского больше всех других организаций и клубов.
Он был историком по образованию и призванию; его "Исторические пути России" не лишены особой ценности даже теперь. Но "актуальная" история всю жизнь ему мешала заниматься науч-ным трудом. Сперва подполье, "Земля и Воля" заслоняли предмет истории. Во время бунта "Поте-мкина" он съездил на один из восставших военных кораблей и произнес соответствующую речь - за что был судим военно-полевым судом и только чудом избег виселицы. (Фондаминский расска-зывал, что, сидя в одиночной камере, дожидаясь смерти, он впервые на опыте ощутил реальное присутствие живого Бога и, кажется, молился.)
В эмиграции общественная и политическая сутолока опять-таки помешали ему отдаться любимому детищу: истории!
- Я знаю, что приношу больше пользы этой деятельностью, - говорил он со вздохом. - Вы думаете, мне интересно возиться с актерами и меценатами... Вот вы, писатель, но иногда надо принести жертву и пойти к чужим людям, попробовать их наставить, просветить.
Так он подгонял нас и даже вводил своеобразную общественную нагрузку, Фондаминский был неисправимым оптимистом:
- Подождите, подождите, всё будет: и журнал, и издательство, и читатели, и даже правите-льство...
Материально он был совершенно обеспечен, что, конечно, питало оптимизм, но и бередило традиционные центры покаяния. Семья Фондаминского имела прямое отношение к чаю Высоцко-го. В те дела он совершенно не вмешивался - за что, как утверждали, ему фирма выплачивала приличное содержание. Разумеется, после встреч днем и ночью с эмигрантской нуждой, даже в среде ближайших соратников, Фондаминскому, должно быть, часто становилось не по себе. Так что его поневоле приходилось жалеть. (По вещему слову Шаляпина, одной дряхлой проситель-нице: "Вы думаете, что просить тяжело? Нет, отказывать еще тяжелее!")
Для себя лично Фондаминский ничего уже не желал, никаких выгод не искал, что ставило его в роль почти беспристрастного арбитра. Мы и другие группы неукоснительно выбирали его своим председателем, и было совершенно ясно, что без этого замечательного человека все немедленно перессорятся и гордо разойдутся по своим медвежьим углам. Что и случилось после войны... И все слабые попытки творческого объединения рассыпались под напором смут, интриг, вожделений очередных вождей и лидеров. Ценность Фондаминского стала понятной только теперь. Такие лю-ди необходимы для возникновения культурного центра с положительной иерархией и руководя-щим общественным мнением. Их нам недостает, пожалуй, больше, чем Бердяевых или Герценов.
Кстати, о Герцене... Фондаминский преклонялся перед этим великим эмигрантом и горевал, что в нашей среде "Герцена не оказалось". Когда появился Солоневич со своим первым романом-хроникой, то Илья Исидорович, любивший спешить, сразу заявил:
- А Герцен-то появился у них!
У "них" значило у крайне правых, против которых у Фондаминского не было слепой злобы: он готов был спорить с любым честным врагом. Я его иногда встречал в самой неподходящей, получерносотенной компании: вел он себя с отменным достоинством и явно испытывал творчес-кое наслаждение от борьбы со знакомым противником. "Принципиальность" в старом русском понимании, боязнь "загрязнить ризы", характерные для интеллигентских зубров, все это он явно порицал. И сумел перетянуть на свою сторону многих современников. На обеды "Круглого Стола" с Казем-Беком Фондаминский повел уже целую группу старых и новых друзей.
Его всепоглощающая, бескорыстная, утомительная деятельность, очевидно, давала ему неко-торое право обращаться с людьми как со строительным материалом (или как с шахматными фигу-рами). Он расставлял нас всех на доске и старался использовать для дела, сообразуясь только с качествами, влиянием и, главное, общепризнанной репутацией данного сотрудника...
Для каждого человека у него было свое место согласно особой шкале ценностей. Для Бердяе-ва у Фондаминского была одна расценка, для Федотова и Степуна - другая, для Адамовича и Си-рина - третья, для нас, наконец, четвертая. Были люди, которых он низко ставил в русском плане, но высоко в иностранном: французском или английском. Все это создавало сложную бухгалтерию, в которой только он один разбирался, не отчитываясь. В принципе, Фондаминский не отрицал возможность перехода из одной категории в другую, но не любил такого рода беспорядок и скрепя сердце подчинялся повороту общественного мнения. (Русские радикалы и бунтари, по существу, самые консервативные души.)
