Вот эту книжонку я облюбовал и перечитывал несколько раз. Прошло много лет, гимназистик бросил свою библиотеку на произвол судьбы, и не в последний раз, переступил, с визами и без оных, много границ, окончил Сорбонну, изучил почти все неправильные глаголы, написал неско-лько книг, среди них "Любовь вторая", где повествуется о заповеди небесной любви для нашей земли. И вот приходит письмо, как рукопожатие, как братское благословение от автора моей заветной сказки "О чем говорят звезды".
Не знаю, как Вас, Иван Наживин, но меня эта "замедленная" духовная бомба, вдруг взорвав-шаяся в парижском отеле и соединившая нас в разных временах и фазах, потрясла, вызвала душев-ный трепет. Я убедился в осмысленности каждого нашего шага, даже бессмысленного.
Ваш В.С.Я."
Не уверен, одобрит ли читатель это мое отступление, но я считаю его оправданным, и теперь могу опять вернуться к "Кругу" и его постоянным или случайным гостям.
Савельев, маленький, коренастый "берлинец", по своей инициативе начал вести краткие про-токолы наших собраний, которые оказались столь интересными, что их печатали в "Новом граде". Разумеется, мы остались недовольны работой Савельева, его стилем; в результате, милейший и честнейший, но чрезвычайно нервозный Савельев заявил:
- Пишите сами, я вам больше не секретарь.
Как и следовало ожидать, никто не взял на себя эту обязанность, и дальнейших внешних следов наших споров, по-видимому, не сохранилось.
Из присутствующих, однако, не все принимали деятельное участие в разговорах. Думаю, что Шаршун или Емельянов ни разу не раскрыли рта на собрании, и, однако, по-своему они тоже питали нашу беседу.
Штейгер уверял, что он мало говорит в "Круге", потому что все для него важное он высказы-вает в стихах... И это звучало напыщенной фальшью. Мы тоже самое нужное старались выразить в нашей основной работе. Но встречи в "Круге" служили пробой оружия, там проверяли последние, усовершенствованные модели мысли. Эти собрания несомненно заряжали и заражали творческой энергией; хотелось сразу, завтра же, сесть и доказать свою правоту.
Толстой в "Детстве и отрочестве" пишет именно по этому поводу... "В метафизических рассуждених, которые бывали одним из главных предметов наших разговоров, я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другою и, становясь все более и более отвлечен-ными, доходят, наконец, до такой степени туманности, что не видишь возможности выразить их и, полагая сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое. Я любил эту минуту, когда, возносясь все выше и выше в области мысли, вдруг постигаешь всю необъятность ее и сознаешь невозмож-ность идти далее".
Нечто подобное, мне кажется, часто происходило в "Круге". И только дурные, мертвые люди могли этого не понимать. Впрочем, парады нюрнбергских шизофреников становились все бойче и назойливее, окрашивая в бурый цвет и наши беседы. Вульгарная политика чаще и чаще отравляла наши души.
В результате этих бесконечных встреч мы действительно начали ощущать себя как некое интеллектуальное или духовное целое. Вокруг наших разговоров, самонадеянных и подчас трескучих, все же иногда носились искры оригинальной мысли, свидетельствующей о подлинной жажде не только понять жизнь, но и служить ей.
А рядом, на широких полках, теснились славные, знакомые фолианты точно рыцари с поднятыми забралами... Там, там были наши союзники, предтечи, братья. В сущности, "Круг" был последней эмигрантской попыткою оправдать вопреки всему русскую культуру, утвердить ее в сознании как европейскую, христианскую, родственную Западу. И на этом поприще одинаково подвизались наши прустианцы и почвенники, евразийцы и неославянофилы.
Вскоре Гитлер шагнул за Рейн; кто хотел и мог примазался к его обозу. Потом Сталин всту-пил в Европу. И опять, кто успел или пожелал побежал за ним, часто именно те, что уже продава-лись немцам. Мир опять распался на составные враждебные части...
Все мы с самого начала высказались против Мережковских как членов "Круга". И Фондамин-ский подчинился.
От Муссолини к Гитлеру - тут, в общем, особого сюрприза нет в паломничестве Дмитрия Сергеевича.
А через год Фондаминский вдруг выставил кандидатуру Злобина. Это нас изумило. Злобин политически не лучше Мережковских и не обладает ни их шармом, ни талантами... Зачем он нам?
- Вот именно, - объяснял Фондаминский. - Мережковский сила, с ним трудно и утомите-льно спорить. А Злобин, кто такой Злобин? Неужели вы боитесь Злобина? Пусть сидит здесь, а потом расскажет Мережковским, может, они научатся чему-нибудь.
И Злобин к самому концу, уже перед войной, появился на собраниях "Круга", сел рядом с Ивановым на диване.
Несмотря на весь демократизм Фондаминского, он умел настоять на своем против воли боль-шинства. Помню очередные выборы в правление "Круга" и мой наивный упрек: "Надо было все-таки им дать возможность высказаться..."
