Адамович почти точно передает сущность нашего спора. Он ошибается только в одном: это не было позою с моей стороны, не было "удачным полемическим ходом". Мы тогда так действи-тельно думали и чувствовали.
После собрания, пропустив последнее метро, оставались еще самые отчаянные полуночники, а также аборигены 16-го аррондисмана, вроде Фельзена, Вейдле или "берлинцы", квартировавшие у Фондаминского: Сирин, Степун. Опять появлялся чай, покрепче; хмурый Зензинов исчезал в своей проходной комнате.
Постоянно присутствовали на этих вечерах Адамович, Иванов, Фельзен, Вильде, Яновский, Софиев, Варшавский, Червинская, Кельберин, Мамченко, Терапиано, Юрий Мандельштам, Алфе-ров, Зуров, Вейдле, Мочульский, чета Федотовых, мать Мария, Савельев, Гершенкрон, С. Жаба, Н. Алексеев. Шаршун, Емельянов, Ладинский... не припомню всех. Изредка появлялись: Керенский, Бердяев, Шестов, Франк, Цветаева, Степун, Извольская, Штейгер, Кузнецова, Андреев,Сосинский.
Наведывались и "деятели" из чуждых нам эмигрантских группировок, которым Фондамин-ский старался помочь или внушить "доброе, вечное". Приходили загадочные личности, шпионы, подосланные из Союза, или просто несчастные беженцы, невозвращенцы. Все заворачивали в штаб-квартиру Фондаминского. Когда обнаружилось, что к телефону Фондаминского "подключи-лись" неведомые нам родные "патриоты", он буквально расцвел. На первой странице "Пари суар" крупное улыбающееся лицо Фондаминского сияло от радости - наконец он получил давно ожида-емое признание от Эльбруса Человечества.
Хорошо помню одну русскую тетку - кубышка, грудасная, разумеется, соболиные брови и вдобавок беременная. Только что пробралась в Париж из Турции, где ее муж - Раскольников - советский полномочный представитель выпрыгнул из окна посольства, а может, бывшие его друзья спихнули посла как персону нон-грата с крыши особняка. Этот Раскольников в октябре семнадцатого года пальнул с крейсера "Аврора" по Зимнему дворцу и разогнал последний оплот демократического режима. Фондаминский был тогда комиссаром Черноморского флота, а Керен-ский - главой правительства и верховным главнокомандующим.
Беременная вдова присутствовала на нескольких наших собраниях и "чаях". Если не ошиба-юсь, Фондаминский - святая душа, приютил ее на время у себя на квартире. Она смотрела пристально своими немигающими холодными бесцветными глазами, прислушивалась к нашим импрови-зациям и, я теперь понимаю, все решала: провокаторы мы или сумасшедшие, а может, и то, и другое. После долголетнего советского опыта она иначе не могла, кажется, думать.
Признаюсь, трепет охватил меня, когда я впервые увидел ее в мирной столовой за стаканом чая визави учтивого Керенского. Еще один круг сомкнулся. Мне вдруг стало ясно, что история имеет смысл, часто даже противоположный нашим ожиданиям, но разобраться в этом трудно, остановившись где-то посередине процесса.
Как эта женщина прошла через годы оккупации, вернулась ли она к Отцу Народов и что ждало ребенка, я не знаю.
Здесь уместно рассказать об одном эпизоде - не историческом - из моей личной жизни, память о котором вызывает во мне подобный же "священный" трепет.
Через много месяцев после издания моей повести "Любовь вторая" я неожиданно получил письмо из Риги от весьма известного в дореволюционной России писателя Наживина. Ему моя новая книга понравилась, и он "осторожно" мне об этом сообщал. Я ему ответил приблизительно так:
"Дорогой друг! Простите, не знаю Вашего отчества.
Спасибо за ласковое приветствие. Полагаю, что Вам "Любовь вторая" понравилась, иначе зачем было Вам писать мне. Но к делу...
Жил-был мальчик в России. При переходе во второй класс гимназии его наградили "передер-жкой" - надлежало сдать осенью дополнительный экзамен по французскому языку. В помощь призвали студента Бориса Гейбинера, который подрядился посвятить юнца во все тайны неправи-льных глаголов. Студент оказался, кстати, вегетарианцем и убежденным толстовцем. Это на меня повлияло, и я немедленно тоже заделался вегетарианцем, впрочем, ненадолго. Сестры не то из родственных чувств, не то из зависти бесконечными укорами заставили меня снова прибегнуть к "питательному" мясу. Но влечение к толстовцам и их книгам сохранилось. Я мог приобретать только дешевые издания "Посредника", и я составил себе библиотечку из этих брошюр. Среди них была одна - называлась, кажется, "О чем говорят звезды", где повествовалось о богдыхане, который однажды ночью вышел из дворца и был поражен зрелищем многочисленных мигающих звезд, старавшихся ему что-то внушить. Богдыхан, разумеется, созвал магов и астрологов со всего государства и приказал им немедленно разгадать, о чем говорят звезды.
Задача была нелегкая. Мудрые старцы и кудесники приуныли, но, как полагается, среди них нашелся один посмелее и поумнее. Когда весь ареопаг собрался наконец во дворце, он выступил вперед и с подобающими книксенами сообщил богдыхану: "Звезды, великий государь, говорят о любви".
