За проходной комнатой Зензинова находился огромный кабинет Фондаминского; там, на кожаном диване, он спал, постлав себе простыню. Из этого кабинета можно было выйти прямо в общий коридор дома, а затем на улицу, не проходя через парадную дверь квартиры. Чем мы иногда пользовались, так как у Фондаминского собирались разные фракции, порой враждебные.
Я обычно приезжал на велосипеде, с юных лет тяготея к независимости и страдая от мещан-ского расписания последних поездов метро. В свитере и брюках "гольф" я вносил свой велосипед в маленькую прихожую, раскрасневшийся, внешне активный и бодрый. Илья Исидорович меня несколько раз встречал одним и тем же возгласом:
- Как это вам удается всегда сохранять такой энергичный вид? (или что-то в этом духе).
Для него было загадкою, как можно переносить, не возроптав, наш образ жизни, полный лишений. Думаю, что если бы он очутился в эмиграции с самого начала нищим и одиноким, то не выдержал бы испытаний и, вероятно, кончил бы самоубийством.
В его квартире доживала век пара сиамских кошек, любимцы покойной Амалии Осиповны. Насквозь избалованные, таинственно-развратные, аристократические существа, явно бесполезные, но претендующие на особое внимание.
Я вырос среди зверей и домашних животных, люблю их и понимаю, однако стою за строгую иерархию: считаю ее справедливой - никакая демократия здесь не уместна. Собака или кот не должны сгонять человека с лучшего места; я бы даже сказал, что им полагается уступать нам первенство.
Надо было видеть удивление, даже возмущение этих сиамских высочеств, когда я их сметал с удобного кресла и сам устраивался в нем... Фельзен только посмеивался, как расшалившийся гимназист: "С ними, вероятно, еще ни разу в жизни так грубо не обращались", - произносил он своим тихим, твердым, с дружескими интонациями голосом.
Когда народ сходился, сиамцы исчезали внизу, где кухня.
Чай разливал Зензинов. У них был маленький самоварчик с краном, подвешенный над спир-товкою - его постоянно доливали кипятком из большого чайника: спиртовка поддерживала температуру и мурлыкание. Фондаминский озабоченно спрашивал, обращаясь ко мне или к Софиеву:
- Вам, конечно, покрепче! - что меня даже удивляло. Только постепенно я догадался: крепкий чай был для ряда поколений русских интеллигентов, от петрашевцев до эсеров, чем-то вроде гашиша... И Фондаминский представлял себе, что мы в России пили бы чай покрепче. Увы, я не укладывался в традицию и по вечерам пил только винцо или коньяк. Коньяк, по понятиям наших гурманов, даже Бунина, попахивал клопом.)
Постепенно все собирались; отпившие уже чай переходили в кабинет, уставленный дорогими сердцу книгами, их потом выманил у Фондаминского очаровательный немецкий полковник. Каж-дый постоянный член "Круга", в общем, имел свой любимый угол дивана или привычный стул, где и располагался.
- Бердяев через полтора часа должен уезжать, - оповещал нас Фондаминский со своего председательского места за письменным столом. - Так что, если мы желаем, чтобы он успел всем возразить, надо ограничить время выступлений.
Вот как Адамович в Table Talk ("Новый Журнал", № 64, 1961 г.) описывает вечер "Круга":
"Собрание у Ильи Исидоровича Фондаминского-Букакова. Поэты, писатели "незамечен-ное поколение". Настроение тревожное и разговоров больше о Гитлере и о близости войны, чем о литературе. Но кто-то должен прочесть доклад - именно о литературе.
С опозданием, как всегда, шумно, порывисто входит мать Мария Скобцева (в прошлом Кузьмина-Караваева, автор "Глиняных черепков"), раскрасневшаяся, какая-то вся лоснящаяся, со свертками и книгами в руках; протирая запотевшие очки, обводит всех близоруким, добрым взглядом. В глубине комнаты молчаливо сидит В.C. Яновский.
- А, Яновский!.. Вас-то мне и нужно. Что за гадость и грязь написали вы в "Круге"! Просто тошнотворно читать. А ведь я чуть-чуть не дала экземпляр отцу Сергею Булгакову. Хорошо что прочла раньше... Мне ведь стыдно было бы смотреть ему потом в глаза!
Яновский побледнел и встал.
- Так, так... Я, значит, написал гадость и грязь? А вы, значит, оберегаете чистоту и невин-ность о. Сергея Булгакова? И если не ошибаюсь, вы христианка? Монашка, можно сказать, подвижница? Да ведь если бы вы были христианкой, то вы не об отце Сергее Булгакове думали бы, а обо мне, о моей погибшей душе, обо мне, который эту грязь и гадость... так вы изволили выразиться?.. сочинил! Если бы вы были христианкой, вы бы вместе с отцом Сергеем Булгаковым ночью прибежали бы ко мне плакать обо мне, молиться, спасать меня... а вы, оказывается, боитесь, как бы бедненький отец Сергей Булгаков не осквернился! Нет, по-вашему, он должен быть в стороне, и вы вместе с ним... подальше от прокаженных!
Мать Мария сначала пыталась Яновского перебить, махала руками, но потом притихла, сиде-ла низко опустив голову. Со стороны Яновского это был всего только удачный полемический ход. Но по существу, он был, конечно, прав, и мать Мария, человек неглупый, это поняла - вроде как когда-то митрополит Филарет в знаменитом эпизоде с доктором Гаазом".
