Проза всходила медленно на чужой почве: такова природа ее. Но поэты наши достигли поло-женного им блеска еще в тридцатых годах. Поплавский, Червинская, Ладинский, Штейгер, Кнут, не говоря уже о старших: Ходасевич, Цветаева, Иванов, Оцуп. У них было бы чему учиться Буни-ну! Но Иван Алексеевич упорно отстаивал свою самобытность, не признавая никаких новшеств, - как в прошлом, он отвращался от эпохи Блока и Белого. В этом диалектика зубра, не эпигона: он самостоятельно вымирает, не способный к сложным мутациям. Бунин гордился тем, что на него не оказали влияние "никакие там Прусты и Кафки". Увы, не оказали...
- Иван Алексеевич, - сказал однажды Ставров Бунину на Монпарнасе, - мы вас любим не за ваши стихи.
- И я вас люблю не за ваши стихи! - привычно отгребся Бунин. (За что же он все-таки любил монпарнасцев?)
Теперь в Советском Союзе стихи Бунина переиздаются и даже пользуются успехом. Бедный социалистический реализм!
Журнал "Современные записки", как все зарубежные издания, терпел убытки: подписка не покрывала расходов. Редакция задыхалась от количества присылаемого материала, при трех книжках в год. Один Алданов 20 лет подряд печатался там из номера в номер. Понемногу к нему присоединился (даже вытесняя) Сирин.
Конечно, Фондаминский и Цетлин, люди состоятельные, могли бы жертвовать деньги, но это бы не разрешило основного вопроса. Речь шла о том, чтобы создать коммерческую базу для жур-нала, найти активного читателя: продавать, а не гноить литературу на складе.
И Фондаминский создал еще один "орден" - дамский - для распространения билетов на ежемесячные доклады "Современных записок". Дам этих, в меховых саках, нельзя было раз навсегда объединить: с ними тоже приходилось встречаться регулярно за чайным столом, беседо-вать, поддерживать интеллектуальную связь. Кроме того, надо было снимать зал ежемесячно и находить подходящего, интересного докладчика... Даже пронумеровать стулья в Лас-Казе, потом собрать и спрятать билетики для следующего вечера. И выслушивать упреки "меховых" дам по поводу Жаботинского или Ростовцева (уклоняющихся, кажется, в фашизм).
После одного такого вечера я, жертвуя веселым обществом на Монпарнасе, предложил кор-певшему над стульями Фондаминскому помочь ему привести в порядок хозяйство, Зензинов под-считывал кассу. Илья Исидррович с благодарностью согласился, но через минуту, покосившись в мою сторону, сказал:
- Идите, идите, я знаю, вам хочется к друзьям.
И я убежал от общественной нагрузки, не выходило это у нашего поколения.
Зензинов был всегда рядом в таких случаях: молчаливый и часто хмурый, скептически наст-роенный. Думаю, что если бы он оказался во Франции во время последнего похабного мира, то судьба Фондаминского (или самого Зензинова) сложилась бы по-иному.
"Круг" собирался через понедельник... Квартира Фондаминского на rez-de-chaussee*. Входная дверь вела в маленькую прихожую, дальше столовая, где за длинным столом мы пили чай и ели сладкие булочки до заседания. Из столовой лестница вела в подвал: там кухня и комнаты для при-слуги. Следующая за столовой проходная комната Зензинова: кровать, письменный стол, машинка и пачка американских сигарет. На этом "Ремингтоне" Зензинов днем писал свои воспоминания о неудачной любви, а может быть, вообще, о неудачной жизни. Я раза два опустошал его запас слад-ких папирос "Локки Страйк", и с тех пор он больше не оставлял пакета на виду.
* На уровне тротуара (франц.).
У меня, писателя, в Париже не было своей пишущей машинки. (А. Толстой увез "ундервуд" М.С. Цетлиной.)
Когда я заканчивал повесть или рассказ, то обычно шел к Юрию Алексеевичу Ширинскому-Шихматову, главе пореволюционного клуба и редактору "Утверждений". Его женой была вдова Бориса Савинкова, Евгения Ивановна. В их доме я провел много волнующих и поучительных часов, дней, ночей, погружаясь в живое прошлое двуглавой России.
Отец Юрия Алексеевича был обер-прокурором святейшего синода, член государственного совета, он имел привычку повторять: "Правее меня - стенка!"
Юрий Алексеевич, бывший правовед и кавалергард, проделал поворот на все 180 градусов: от "правой", почти черносотенной "стенки", до "левой", пореволюционной, национал-максималистс-кой. Евгения Ивановна, княгиня Савинкова, как мы ее иногда называли, являлась живым предани-ем эпохи динамита и генерал-губернаторов; здесь имена Хомякова, Леонтьева, Каляева, Сазонова произносились словно клички кузенов.
Вот в этом доме охотно снабжали пишущей машинкой, и я мог ею пользоваться без ограниче-ний.
Теперь, бывая так часто у Фондаминского, я, естественно, счел уместным попросить машинку на денек.
- Ну что вы, что вы, - урезонивал меня Фондаминский, - разве вы не знаете, что велосипед, фотографический аппарат и пишущую машинку никто никому не одалживает.
Я этого, к счастью, не знал. Кроме машинки князя Ширинского, я обычно брал еще велосипед - у доктора З... (К фотоаппаратам я питал некого рода отвращение). По-видимому, такое благого-вение перед произведениями индустрии было типичным для социалистов аграрных стран.
