И в живописи, графике, в своих декорациях он тоже "делал" то под конструктивистов, то под кубистов, то под сюрреалистов, очаровав последовательно и Блока, и Троцкого.
Когда новой власти понадобился ответственный декоратор советской столицы по случаю первой годовщины Октябрьской революции, Анненков почему-то назначается председателем "флажной" комиссии.
В 1921 году власть "заказала мне портрет Ленина", вспоминает Анненков, и он ездит на сеансы в Кремль к Ильичу... Когда Ленин умер, Высший Военный редакционный Совет поручает Анненкову иллюстрировать книгу, посвященную вождю.
В институте Ленина "меня прежде всего поразила стеклянная банка, в которой лежал заспир-тованный ленинский мозг". Анненков его незаметно зарисовывает, а также "я незаметно перепи-сал" краткие, отрывочные заметки, сделанные Лениным наспех".
В 1923 году Анненкову предложили исполнить портреты главнейших руководителей Ревво-енсовета и " в первую очередь, Троцкого". И Анненков всех их писал, зарисовывал, иллюстриро-вал. Он побывал в ставке пять раз, "если не больше". Военные и штатские сановники к нему благоволили, беседовали с ним об искусстве, культурно спорили. Зиновьев, Луначарский, Туха-чевский, Радек, Склянский, Ворошилов, Енукидзе и пр. и пр.
Уже в Париже он переписывался с полпредом Раковским, который его приглашает "запросто покалякать" (11 окт. 1926 г.). Тогда же он пишет портрет Красина - посла в Англии.
Наконец, он вынужден всерьез заняться карьерой парижского декоратора, в чем он тоже успевает. Он сходится с лучшими "местными" художниками - от Пикассо до Фужита, собирает их наброски и эскизы.
Когда А. Толстой приезжает в Париж, Анненков с ним пьет коньяк, беседует, хотя знаком вполне с моральным обликом Алешки Толстого; он почему-то везет "графа" на своей машине к Вл. Крымову. То же с Эренбургом, с мерзавцем, который в продолжение десятилетия обманывал и соблазнял французских интеллектуалов, рассказывая им про сталинский рай, хотя сам валялся в истерике, когда его вызвали на очередную побывку в Москву.
Чекист Эфрон, муж Марины Цветаевой, председатель Союза Советских Студентов, устраива-ет бал; другой чекист, пражский поэт Эйснер, сочиняет пасквиль - что-то об эмигрантской литературе на выданье... А Юрий Анненков пишет декорации. Никто из приличных людей туда не пошел. (Но Георгий Иванов, конечно, побывал там.)
В годы оккупации Анненков вел себя "тихо" и, насколько мне известно, прилично. Не как Лифарь. Он продолжал работать в театрах как декоратор, за содержание пьес он не отвечал. Удачно женился на молоденькой актрисе, писал "Дневник моих встреч". Вскоре после победы пристал к вполне приличной "Русской мысли", где вел отдел художественных вернисажей.
Без особого труда продал свой архив в Америку и пристроил в хорошем издательстве свои два тома "Воспоминаний", что не всем до сих пор удалось.
Толстой с восторгом отзывается о генерале 12-го года Дохтурове, который как бы случайно, не выставляя себя, всегда оказывается на самых рискованных и ответственных местах. Всякий раз, перечитывая эту страницу в "Войне и мире", я по странной ассоциации вспоминаю Анненкова:
"Опять Дохтурова посылают в Фоминское, и оттуда в Малый Ярославец, в то место, где было последнее сражение с французами, и в то место, с которого, очевидно, уже начинается погибель французов, и опять много гениев и героев описывают нам в этот период кампании, но о Дохтурове ни слова, или очень мало, или сомнительно. Это-то умолчание о Дохтурове очевиднее всего дока-зывает его достоинства..."
Таким мне представляется Юрий Анненков, только наоборот (au rebours).
Я упоминаю здесь о нем с некоторыми подробностями, потому что это фигура совсем не случайная для эмиграци.
VIII
В начале тридцатых годов многие читатели "Последних новостей" обратили внимание на ряд статей, подписанных, кажется, инициалами. Некая матушка М. разъезжала по Франции и описыва-ла русский провинциальный быт; судьба этих заброшенных "колоний" была во многом печальнее нашей. Там преобладали нищета, бесправие, пьянство и доносы. Особенно волновала глава, посвя-щенная Борису Буткевичу (в Марселе), которого автор представлял в виде безвременно погибшего типичного русского бродяги: он работал грузчиком, спился, заболел и умер (совсем как у Горько-го). Корреспондент, лично, насколько помню, побывал в морге вместе с друзьями покойного, которые опознали труп Буткевича, маринуемого для анатомического театра.
"А между тем, - цитирую по памяти статью, - уверяли, что Буткевич был культурным человеком, сочинял рассказы, которые печатались даже в "Числах", и его хвалили известные наши критики"... Увы, все это совершенно соответствовало истине.
Буткевич до "Чисел" печатался еще в другом журнальчике, редактируемом Адамовичем и, кажется, Винавером. Помню там его рассказ о бывшем гвардейском офицере, спивающемся в Марселе; это, вероятно, лучшее произведение зарубежья того периода.
