Я знал, что Буткевич исчез, растворился в Марселе, но такой дикий, "поволжский" конец меня ошеломил. Действовал и тон статьи: там были настоящая любовь, забота о человеке, соотече-ственнике, студенте, офицере, поэте, и в то же время полное отсутствие сентиментальности.
- Кто автор статьи? - допытывался я у знакомых.
И наконец Евгения Ивановна Ширинская-Шихматова мне объяснила:
- Это мать Мария. Бывшая эсерка, террористка, поэтесса, ставшая теперь монахиней особого толка: монахиней в миру!
Она обставила дом и будет там содержать, кормить убогих. И даже похоронит их приличным образом. Вот какой это человек! - восхищалась Евгения Ивановна, вечная институтка.
От нее же я услышал, что мать Мария, для того чтобы прокормить семью, ходила по эмигран-тским квартирам и выводила клопов. Давала объявление в "Последних новостях": "чищу, мою, дезинфицирую стены, тюфяки, полы, вывожу тараканов и других паразитов".
Вообще, в среде нашей эмиграции наблюдалась порой эта благородная национальная черта: не ходить на поклон в разные "фонды" (так или иначе связанные с идеалистическими, свободо-любивыми контрразведками), а честно заняться первым подвернувшимся физическим трудом... Моя сестра двадцать лет работала швеей в пуэрториканском ателье; Галина Кузнецова убирала беженские квартиры - по часам; а мать Мария выводила поколения клопов, уверяя, что это творческий подвиг.
- Вот какой это человек! - ликовала Евгения Ивановна, которую мы в шутку называли княгиней Савинковой.
Активная революционерка, сестра боевика эсера, спасшего из крепости ее будущего мужа Бориса Савинкова и погибшего затем на виселице, Евгения Ивановна была типичным представи-телем своей эпохи. Особенностью тех людей являлось, что они довольно часто совершали подви-ги, но никогда не трудились сорок часов в неделю, пятьдесят недель в году, до третьего пота.
Евгения Ивановна самолично привозила из Финляндии в Петербург динамит, дружила с неве-стой Сазонова, терпеть не могла запаха селедки и представляла из себя некую смесь хорошего тона и подполья, конспирации и утомительной болтовни.
Мы жили тогда рядом, на стыке Кламар-Ванв и Исси-Ле-Мулино, часто встречались и все вели переговоры о новом очередном литературном журнале. Я изредка сотрудничал в пореволю-ционных изданиях Ширинского... А по ночам слушал рассказы Юрия Алексеевича о псовой охоте, о лошадях, о георгиевском "червячке", который труднее достается офицеру пехоты, чем артилле-рии.
В кабинете князя висели два портрета: первой жены его и любимой, прославленной на выста-вках породистой суки (кажется, коккер-спаниель). Его философия собаководства заключалась в том, чтобы спаривать образцовую самку с ее братьями, а затем повторять это же с щенками. Юрий Алексеевич уверял, что в седьмом поколении получится опять образцовый экземпляр псицы, подобной родоначальнице.
Кавалергард, он воевал еще в "той" великой войне, когда рыцарские поединки не были совер-шенным исключением. Участвовал в глубоких разведках и кавалерийских рейдах. Рассказывал очень убедительно о странном чувстве, впервые испытанном им, когда юношей, спешившись и спрятавшись с разъездом в польской избе, он вдруг из оконца увидал рыжих, тяжелых немцев в касках которых позволительно убивать!
- Похоже, как если бы нам показали молодых женщин и сказали: "Насилуйте их!.." - так приблизительно определял он этот боевой опыт.
Для меня ночные бдения в его обществе были наслаждением; я часто заставлял себя выслу-шать в "Пореволюционном клубе" целый доклад относительно будущего устройства народов Государства Российского, чтобы иметь возможность потом наедине продолжать интимную беседу. Быт, с которым Юрия Асексеевича связывали кровные узы, напоминал период, непосредственно прилегавший к "Анне Карениной".
Семья Ширинского-Шихматова принимала участие в придворной жизни; отец его, обер-прокурор святейшего Синода, любил повторять еще в Государственном Совете, что правее его - стенка! Сам Юрий Алексеевич в первые годы эмиграции примыкал к многим реакционным объединениям. Постепенно под воздействием чудесных эмигрантских магнитных полей - тут и евразийцы, и Бердяев, и Франция, и Евгения Ивановна Савинкова, и неуклонная любовь к грани-цам государства российского - в нем произошли сдвиги, в конце концов приведшие его, князя, потомка Чингисхана и Рюриковичей, в немецкий концентрационный лагерь, где он и погиб.
В августе 1940 года моя жена родила в госпитале Порт-Руаяль дочь (Машу); Юрий Алексе-евич наведался к ней в палату (Евгения Ивановна смертельно заболела еще весною). В беседе с женой Ширинский-Шихматов тогда вскользь упомянул, что ищет удобного случая, чтобы надеть на рукав желтую (еврейскую) повязку. Даже если он этого впоследствии не осуществил, то все же такого рода слова характерны и для князя Ю. Ширинского, и для нашей "загнивающей" эмигра-ции, и для Парижа того времени, разбитого, сияющего, обреченного, но по-прежнему вечного Парижа...
