Паранойя подсказывала, что куда более логично и надёжно запирать камеру четвёртой стеной. Найро не питал иллюзий по поводу постоянного наблюдения за своей особой, поэтому довольно скоро предположил, что в постоянной возможности контакта с далеком, как визуального, так и слухового, у врага есть какая-то цель. Самыми простыми и очевидными вариантами представлялись изучение его собственного поведения и изучение реакции охранников на его поведение. Скорее всего, так оно и было. Далеки столь же плохо должны были себе представлять современных талов, насколько талы плохо себе представляли далеков Новой Парадигмы. Во всяком случае, если Зеро, ну или если ей угодно, Тлайл, и её приятели действительно были далеками, это опрокидывало абсолютное большинство представлений о её племени. Даже несмотря на свои шутливые обвинения в её адрес, Найро никогда не допускал мысли, что она является далеком по-настоящему. Ни в ней, ни в её друзьях не было никакого «ать-два от забора до обеда», а был острый интеллект, ехидный сарказм, чёртова куча подлой осторожности и, наконец, живая речь, заметно отличающаяся от той, которую он слышал вокруг себя более трёх месяцев. С другой стороны, некоторые операции далеков, известные ему из учебников стратегии, доказывали демоническую хитрость старых врагов; быть может, они умеют как-то переписывать себе словарь или просто по-нормальному говорить и корректировать поведение, когда им самим это нужно.
На Зеро-Тлайл он зла не держал. Пару дней, конечно, помечтал придохлячить при встрече, но потом включилась трезвость и подсказала, что темноволосая любительница клубники просто не могла поступить иначе, если она действительно генно-модифицированный далек, а во всех своих бедах виноват он сам. Ведь она даже честно предупреждала его о последствиях, просто, гм, немного недоговорила.
Быть может, всё, что он от неё видел и слышал — абсолютно всё — было притворством. А быть может, и нет. В конце концов, личный опыт показал, что вселенная ровным счётом ничего не знает о далеках. Исторические записи изображали их оголтелыми нацистами, чей образ мышления был таким же несгибаемым, как броня, таким же законсервированным, как тело. Романы и фильмы, создававшиеся по мотивам древних событий и пачками выпускавшиеся под День Освобождения, рисовали их редкостными тупицами. И абсолютно невозможно было совместить этот растиражированный образ с тем, что он увидел в «кочевниках», и с тем, что бывший генерал чувствовал, изучая древние отчёты о боевых операциях. Хотя клише вполне подходило красным башням, по очереди караулившим его камеру, но изучавшие его далеки в оранжевой броне выглядели сделанными из другого теста. Несмотря на сухие односложные предложения, непроницаемость скафандров и чёткую скупость действий, несмотря на непонятность их языка — между собой далеки пользовались давно мёртвой и забытой разновидностью далазарского наречия — Найро как-то улавливал, что между ними происходит нечто большее, чем видно снаружи. Он помнил, что у далеков имелась какая-то командная сеть или аналог интернета; возможно, основное общение велось там. Кроме того, в их механических голосах присутствовало подобие интонации. Какой же силы должна быть окраска голоса изначально, чтобы прорываться сквозь выравнивающие электронные фильтры, пусть бы и повышенными децибелами?
Всё вкупе означало нарушение общепринятых клише. Далеки что-то чувствовали, помимо ненависти. Возможно, раздражение, если что-то шло неправильно, возможно, удовлетворение от хорошо проделанной работы, ну и, бесспорно, высокомерие вперемешку с надменностью, проявляемое даже охранниками — и хотя это было скудным и тем более далёким от привычного талам проявления чувств, но им было не всё параллельно. И тогда поведение «кочевников» приобретало смысл — вряд ли на операцию такого уровня сложности послали бы обычных рядовых пешек, а высокоуровневые далеки наверняка имели более широкое и независимое мышление. Значит, при всей альтернативности даледианского мозга, с броневёдрами рангом повыше табуретки можно было попытаться говорить, и, быть может, даже переубедить.
Порой, более-менее придя в себя после очередного этапа мозгомойки или невыносимо мучительных биологических тестов, Найро закрывал глаза и пытался представить, о чём думала Тлайл во время их бесед, что она чувствовала. Он вспоминал пылающее лицо в полутьме подвала — и теперь глубже понимал причины этого покраснения. Тогда ему казалось, он вульгарно подколол наивную девчонку, но сейчас понимал, что нечаянно врезал по её даледианскому комплексу превосходства, и это просто чудо, что она оторопела до неподвижности, иначе бы непременно его испепелила на месте; в силе её имплантов — если это вообще были импланты, — он не сомневался. Далек без летального оружия? Не бывает.
