Не вполне правда, тут слишком много опасных живых звуков, чтобы я начала ими наслаждаться. Но замкнутость баз междумирья меня действительно гнетёт, как бы я ни притворялась перед собой и окружающими. Далек, как существо развивающееся, должен видеть перед собой перспективы, а не глухие стены.
— Прости, сглупил, — он закладывает крутой вираж, такой, что меня бросает к его плечу. Уже далеко не первый раз.
— Более прямого пути нет? — спрашиваю, выпрямляясь и косясь на его довольную физиономию. — Мне не нравятся эти скоростные повороты.
— Ты не любишь быструю езду? — брошенный на меня косой взгляд слишком хитрый для того, чтобы вопрос был без подтекста. Но проблема в том, что я этого подтекста не понимаю.
— Я люблю аккуратность и правила, — мрачно цежу сквозь зубы. Непонятность бесит.
— Ты, кстати, учти, я вообще очень настойчивый, — ещё более хитро глядит он на меня. Как-то невпопад это звучит, смысл беседы полностью ускользает.
— Я не поняла, к чему этот разговор про настойчивость, — решаюсь я уточнить, избрав ехидноватый тон, чтобы скрыть озадаченность. Почему-то кажется, что ничего хорошего Таген не подразумевал, но ситуацию обязательно следует прояснить, я должна всегда хорошо понимать, о чём говорят низшие тварюшки. Ведь иногда под странными намёками может содержаться не бессмыслица, как нам кажется, а реальная опасность.
— Всё к тому же, — странно на меня взглянув через зеркало заднего обзора, отвечает блондос. — Я не отступлюсь, пока не услышу от тебя твёрдого «да» на моё предложение.
Ну варги ж палки. Так и знала. Какую бы гадость придумать в ответ?
— О… То есть ты отказываешь своей избраннице в праве голоса? — как могу, ядовито осведомляюсь я. — Мне казалось, у вас демократия.
— Вот ехидная девица…
Надо раз и навсегда поставить точку в этом разговоре.
— Таген, мы биологически — уже давно разные виды. Возможно, для тебя это не принципиально. Для меня — абсолютно принципиально. Если родина скажет «надо», я хоть за синюю гусеницу замуж выйду. Но я не представляю, кому нужна женщина, которая внутренне содрогается от каждого телесного контакта с инопланетянином, будь это даже простое прикосновение рук.
Сверлю взглядом профиль блондоса, пытаясь оценить, насколько ударила его словами. Но вид у него скорее изумлённый, чем обиженный.
— Что, у вас всё настолько плохо? — спрашивает он то ли ошарашенно, то ли осознав истину, и мне почему-то думается, что следующим жестом он выразительно покрутит пальцем у виска в лучшем духе Пашки Скворцова. Как там этот жест расшифровывается, «винтики в мозгу подкрути»? Впрочем, такую земную дурь до талов жизнь не донесла, пальца у виска я так и не дожидаюсь и флегматично дёргаю плечом в ответ. Мол, а ты сам как думаешь…
— Прости, пожалуйста, — о, в голосе чувствуется комплекс вины, а это выгодно, виноватого миротворца можно использовать более полно, чем просто влюблённого, — я раньше никогда не сталкивался с такой сильной ксенофобией.
Дело не только в ней, конечно. Сам бы пожил с мига активации в надёжной бронированной оболочке, с генетическим отвращением к тактильному контакту, а потом выдернули бы тебя, как моллюска из раковины, да ещё под открыто небушко, агорафобию потешить. Я бы на твои дёрганья с удовольствием посмотрела, желательно через фоторецептор. Но всё это сказать нельзя. Да и не хочется, всё равно ведь не поймёт.
— Нам выдана чёткая инструкция, по ней мы не имеем права проявлять свои комплексы, в том числе неприязнь к незнакомым формам жизни. Кто не в состоянии держать себя в… руках, — кошмар, чуть не оговорилась, — того просто не выпустят за пределы городов. Кто в состоянии сдерживаться частично, как наш Кандо, те обычно работают в глубоком космосе, где риск столкновения с чужаками минимален, но возможен. Но к дипломатическим контактам допускают только тех, кто профессионально умеет затыкать свою ксенофобию.
— В таком случае ты ас, — с уважением отзывается Таген. — То есть я чувствую внутри тебя постоянное напряжение с оттенком раздражения, но его причина до сих пор была неясна. Ну, то есть мы сразу знали про вашу ксенофобию — но чтобы так… Слушай, — он опять смотрит на меня через зеркало, на этот раз с огромным интересом, — а что ты чувствуешь, когда мы вот так рядом сидим и говорим? Как ты меня воспринимаешь?
Цель. Хорошая потенциальная цель — до смеха беззащитная, уникально глупая, абсолютно доступная цель. Но представляю, как полетит под откос вся миссия, если я это брякну вслух. Придётся выстрелить не током, а сарказмом.
— Как инопланетянина, неуклюже пытающегося провести сеанс психоанализа, чтобы подъехать к своей матримониальной задумке с другого боку.
